Большая семья

* * *

Разбудивший ее звонок высветил незнакомый номер, первым делом отозвавшись мыслью о мошенниках. Самым разумным было не отвечать, но Римме часто звонили незнакомые люди, которым кто-то из клиенток посоветовал ее мастерскую. Как не ответить?

На ее невнятный хрип – голосовые связки еще не проснулись – раздалось неуверенное:

– Тетя Римма?

– Кто это? – насторожилась она.

Уж так ее точно никто из клиентов не называл… Еще не хватало!

– Это Алена.

– Алена? Какая Алена?

– Ваша племянница. Дочь Вики. Виктории – вашей сестры. Алло? Тетя Римма, вы меня слышите?

Приподнявшись, Римма села на постели, собираясь с мыслями. Точно… Вика назвала свою дочку Аленой в память об их маме – Елене… Соседки тогда шептались, что это зря: карму безвременно умершей передала младенцу.

– Слышу, – отозвалась она. – Алена? Господи… Я ж тебя не видела никогда. Это правда ты? Как…

– Мама умерла.

Горло ссохлось, ни звука не просочилось наружу. Кажется, Алена догадалась, что происходит с ней сейчас, и заговорила сама:

– Тот же диагноз, что был у бабушки.

Мысли заметались: «У какой бабушки? А, она про нашу маму… О нет! Значит, намучилась… Вика и походила на маму… Это я вся в папу. Господи, нашла, о чем думать!»

Римма откашлялась, прочистив горло. Малыш уже проснулся, притопал к ее кровати, цокая когтями, и уселся рядом, радостно дыша – длинный розовый язык вывалился наружу. Машинально свесив руку, Римма стала перебирать пальцами короткую шерсть теплого лба, спаниель замер, впитывая ласку.

– Когда… похороны? Я приеду.

«Куда же деть Малыша?»

– Не надо, – донеслось издалека. – Я уже кремировала маму. И продала нашу квартиру, все равно не смогу там жить без нее.

Римма оцепенела: «А девчонка-то не слабая… Все сама. Совсем как я». Ей стало стыдно от этой мысли, точно она уже пыталась отобрать Алену у сестры. А уж этого ей точно не хотелось…

Цепочкой вопросов Алена вытянула ее из омертвения:

– Тетя Римма, а можно привезти прах к вам? У вас же свой участок? Выделите уголок? Не могу оставить маму на кладбище… Совсем одну. Некому будет даже навещать ее, я же в Москве учусь.

Римму подбросило:

– Что?!

«И ни разу не дала о себе знать! Да что ж мы за семья такая?! Дрянная семья…»

– Конечно, – выдавила она, забыв про Малыша, который жалобно вздохнул, но Римма не расслышала. – Пусть Вика будет со мной. Как в детстве.

«Пора простить ее…»

И вдруг очнулась:

– Погоди, когда ты прилетаешь? Ты же с вещами? Не только с… Я встречу тебя на машине.

– Супер! – обрадовалась Алена. – Самолет у меня вечером, в Домодедово буду завтра утром. Как снег на голову, да? Простите… Никак не могла решиться.

«А давно надо было», – возразила Римма про себя.

– Сейчас я сброшу номер рейса.

– Только умоляю, не зови меня тетей! Терпеть не могу. Просто Римма. И на «ты». Договорились?

– Супер! Мою фамилию вы… ты знаешь? Малютина. Напиши ее на картонке, пожалуйста, а то мы не узнаем друг друга.

Можно было обменяться фотографиями сейчас, но Римме почему-то не пришло это в голову. Она подумала о другом:

– Ты не похожа на маму?

– Нет. Нисколько.

«Значит, не унаследовала Викины гены! – обрадовалась Римма. – Надеюсь, болячки нашего рода остались в прошлом…»

И только потом сообразила, что скрывается за просьбой племянницы: Вика никогда не показывала дочери семейные фотографии. По крайней мере те, где была Римма.

– Так и не простила меня, – поделилась она с Малышом, положив телефон. – А я ее. И теперь уже никогда, понимаешь? Никогда. Вот что имеет значение! А не наши идиотские ссоры… Столько лет прошло, могли бы и помириться.

Ее отвлекло сообщение – Алена прислала номер рейса и время прибытия. Подумав, Римма написала в ответ: «Погостишь у меня? Я живу одна. С собакой». Согласие прилетело почти мгновенно: «С радостью! Собака – это круто!»

Усмехнувшись, Римма потрепала Малыша по голове.

– Ты крутой, слышишь? Пойдем выпущу тебя, а то наделаешь мне тут крутую кучку…

Накинув халат, она вышла вместе с ним на крыльцо, засмотрелась на подрагивающие на ветру тоненькие верхушки высоких туй за забором. В детстве Римма не знала этих деревьев, в Сибири они не росли, и, когда Сергей привез ее в столицу, удивилась тому, что здесь полно кипарисов, как в Крыму, куда они летали каждое лето, пока мама не заболела. Кто-то объяснил различия между этими деревьями, но для Риммы они так и остались приметами счастливого детства. Только они и остались…

Малыш уже сосредоточенно изучал кусты смородины и малины, и Римма сделала зарубку в памяти: с нижних веток ягоды больше не есть! Правда, сейчас их почти и не осталось, она уже наготовила на зиму, хотя сама варенье не особо любила, раздавала баночки своим клиенткам, чтобы вспоминали добрым словом и возвращались снова, обеспечивая ей безбедную жизнь.

«Может, Алена любит варенье? Дам ей побольше, в общаге принято делиться. Или она снимает? Квартиру продала… На эти деньги даже в ближайшем Подмосковье, конечно, не купишь, но в ипотеку ввязаться можно, на первый взнос с лихвой хватит. Она же не собирается возвращаться… А где они вообще жили? Я даже не спрашивала у папы…»

Оставив дверь приоткрытой, чтобы Малыш смог вернуться, нагулявшись, Римма поднялась в крошечную кухню. Без чашки кофе ей никогда не удавалось проснуться до конца. В голове было гулко и мутно, хотя плакать не тянуло, даже когда она проговаривала про себя: «Вика умерла. Моя сестренка умерла».

– Да что я за чудовище такое?! – прошипела Римма сквозь зубы. – Мне совсем никого не жалко?

Живым опровержением в дом ворвался Малыш, процокал по лестнице, бросился к ней, ткнулся в колени. Ей показалось, или он вправду всхлипнул: «Ты здесь… Ты не бросила меня»? Присев, Римма прижала упругое тельце пса, прошептала, приподняв висячее ушко.

– Я не брошу тебя, Малыш. Ни за что…

Уже неделю она не заглядывала в поселковый чат, опасаясь обнаружить, что его кто-то ищет. Разве теперь ей удастся разлучиться с ним? Оторвать Малыша от себя? Самой оторваться от него?! Уже стало физически необходимо то и дело касаться рукой его гладкого лба, ловить собачий взгляд, остававшийся печальным, даже если Малыш носился за мячиком, прижиматься щекой к его теплой спинке… Только с ним она могла разговаривать час напролет, хотя с людьми выбирала роль слушателя. Римма догадывалась, что все хозяева считают своих собак особенными, но в душе была уверена: Малыш уникален! Ему первому она рассказала, что случилось с Васькой…

Вылазки за пределы участка они совершали только поздно вечером, когда было уже темно, чтобы никому не попасться на глаза. «Не отдам!» – Римма озиралась в панике, только заслышав чьи-то шаги. Малыш разбавил ее холодное одиночество своим жаром, ведь температура у собак выше человеческой, и был счастлив согревать ее. Разве она не заметила бы, если б он тосковал по кому-то? А глаза у спаниелей всегда кажутся грустными, это не значит, что он несчастлив…

Ей хотелось думать именно так.

* * *

– Простите! – донеслось из темноты. – Вы не скажете, какое сегодня число?

В свете уличного фонаря ей улыбнулась невысокая старушка, державшая в руках блокнот и карандаш. Помахивая хвостом, Малыш тут же направился к ней, хотя помочь вряд ли мог. Римма сама с трудом припомнила:

– Двадцать седьмое августа. – И на всякий случай уточнила: – Две тысячи двадцать пятого года.

Старательно записав, старушка снова улыбнулась.

– А день недели не знаете?

– Знаю. Среда.

Малыш кружил рядом, и Римме то и дело приходилось поворачиваться и перемещаться, чтобы он не опутал их поводком. Это могло показаться неуважением, но ее собеседница не обращала на это внимания. Она произнесла с чувством:

– Как я вам благодарна! Все время теряюсь во времени… Живу в прошлом, а настоящее каждый день ускользает. Милая моя, а вы не за хлебом ходили?

Римма покачала головой.

– Мы просто гуляем. Вы адрес свой помните? Может, вас проводить?

– Адрес помню! А магазин еще открыт, не знаете? – Она убрала блокнот с карандашом в карман плаща.

Высветив время на телефоне, Римма произнесла с сомнением:

– Вряд ли. Уже одиннадцатый час! Кажется, наш поселковый закрывается раньше. Вас проводить до дома?

– До дома? А как же хлеб? Вы купили?

– Нет, не купила. У меня хлебопечка, я сама пеку.

Старушка всплеснула руками.

– Да что вы говорите! Свой хлеб… Это же просто мечта!

Хлебопечку Римма купила уже на другой день после переселения в комнату над гаражом. Это произошло как-то само собой, никакой демонстрации она в эту покупку не закладывала, но вышло так, точно объявила самой себе: начинается новая жизнь! Пусть в ней больше нет мужчины, но дом у нее все равно будет, и в нем поселится теплый запах свежего хлеба, от которого начинает волноваться сердце и хочется улыбаться. С таким ароматом каждое утро, даже самое серое, не кажется безнадежным, ведь пока человек печет хлеб, жизнь продолжается…

Дернув ее за рукав, старушка просительно заглянула в глаза.

– А у вас не осталось кусочка? Просто попробовать?

– С собой нет, – призналась Римма с сожалением. – Но мы тут рядом живем. Хотите прогуляемся до нашего дома? Полбуханки точно еще есть!

– В самом деле? – Ее сухонькая ручка шмыгнула в другой карман, зашуршала купюрами. – Он, наверное, дороже магазинного?

– О чем вы? Я не возьму с вас денег!

– Да что вы?! Милая моя, вы просто ангел.

Римма мягко взяла ее под руку.

– Пойдемте, здесь недалеко.

Словно оценив ситуацию, Малыш перестал тянуть и спокойно пошел рядом. Удивительно, но старушка шагала довольно быстро, Римме даже не пришлось подстраиваться, только упорно смотрела под ноги. Боялась оступиться? Или уже все видела в этом мире и не особо интересовалась окружающим?

– Как вас зовут? Меня Римма.

– Светлана Ивановна, – машинально отозвалась та.

И вдруг остановилась, замерла, глядя снизу исподлобья – улыбки как не бывало.

– Кто вы? Куда вы меня тащите?

– Я – Римма. Мы с вами идем за хлебом.

Морщинистое узкое личико расцвело.

– Ах, за хлебом! Ну конечно, что это я…

– Вот мой дом, – указала Римма. – Зайдем? Я упакую хлеб.

Но Светлана Ивановна засомневалась, разглядывая кованую калитку.

– Это не магазин.

– Нет. Это мой дом. Я сама пеку хлеб, помните? Вам захотелось попробовать.

– Да что вы?! Свой хлеб? Это же просто мечта!

«Не дай бог дожить до такого», – вздохнула Римма, усаживая старушку на садовую скамейку у входа. Малыша она привязала к металлической перекладине, хотя калитка была закрыта, он не выскочил бы на улицу.

– Отдохните пока, я сейчас, – пообещала Римма и бросилась к дому.

Не разуваясь (стояла сухая погода), она взбежала в кухню, достала из деревянной хлебницы половину булки, упакованной в мешочек, положила его в небольшой пакет – как у всех детей советского времени, у нее имелся запас.

«Только бы никуда не ушла». Римма скатилась с лестницы, выбежала на крыльцо и с облегчением перевела дух: старушка по-прежнему сидела на скамейке и беседовала с Малышом, положившим черно-белую голову ей на колени. Восковая в темноте рука скользила по его шерсти, а губы улыбались. Кажется, им обоим было хорошо сейчас… Римма с опаской подумала, что Светлана Ивановна опять не узнает ее, но и тут ожидало приятное удивление.

– Какой у вас умный песик! – воскликнула старушка, завидев хозяйку дома. – Могу поручиться, Римма, он понял каждое слово…

Она села рядом.

– Даже не сомневаюсь. Мне тоже нравится разговаривать с ним.

– Хорошо, когда есть собеседник… Даже если это собака.

Римме послышалась грусть в ее голосе.

– Вы живете одна?

Ненадолго задумавшись, Светлана Ивановна тихонько рассмеялась:

– Не помню! Кажется, да. Раньше мы жили с мужем и дочкой, но я не уверена, что они и сейчас со мной. Разве я пошла бы ночью за хлебом, если б могла попросить кого-то?

«Рассуждает здраво, – признала Римма. – А таких важных вещей о себе не помнит…»

Она потрясла пакетиком.

– Вот ваш хлеб.

В который раз прозвучало восторженное:

– Хлеб! Милая вы моя!

«Да что за пунктик у нее с этим хлебом?» Римма помогла старушке подняться.

– Пойдемте, я вас провожу. Вы точно помните свой адрес?

Растерянно заморгав, Светлана Ивановна уставилась на нее, и Римма уже испугалась, что та опять потребует объяснить, кто она. И опередила:

– Может, он записан в вашем блокноте?

– Блокнот, – выдохнула старушка с облегчением и полезла в карман. – Конечно же… Вот посмотрите. Что здесь написано?

– Ваш адрес! – обрадовалась Римма. – Вы живете на соседней улице. Здесь рукой подать, пойдемте.

Отвязав Малыша, она взяла Светлану Ивановну под руку, показавшуюся совсем тоненькой, невесомой, и вывела за ограду. Дороги в их поселке были асфальтированные, крепкие, правда, о тротуарах для прохожих никто не позаботился, ведь местные жители обычно выезжали из дома на машинах. Светлана Ивановна приподняла голову, прищурившись, вгляделась в дымчатую дольку луны и неожиданно процитировала:

– «Месяц задумчивый, полночь глубокая…» Это Бунин. Вы любите Бунина?

– Я даже не уверена, что читала! – рассмеялась Римма, ничуть не смутившись. – Может, в школе…

Она давно уже решила принимать себя такой, какая есть. Конечно, у нее в доме были книжные шкафы, и время от времени ее тянуло достать нечитаный томик, но запойным читателем Римма Шаркова так и не стала. Слишком уставала к вечеру, хотелось прилечь, а с книгой ее тут же клонило в сон. А выходных как таковых у нее не было – свой же бизнес, работать надо! Однако если выдавались «пустые» дни, Римма охотно заполняла их чтением, чтобы совсем не превратиться в робота, только и умеющего, что возиться под капотом. Правда, больше ей нравилось читать современных авторов, она любила истории, реальность которых была для нее естественной, а почувствовать себя Анной Карениной или бедной Лизой не удавалось.

Поэтому она с такой легкостью и призналась, что не читала Бунина. Разве что «Темные аллеи», но кто их не читал в те годы, когда возник интерес к отношениям между женщинами и мужчинами? «Бунин сказал бы: между мужчинами и женщинами», – подумала Римма. У нее было убеждение, что он невысоко ценил их род, при всем его восхищении Оленькой Мещерской. Впрочем, где-то она читала, что Бунин вообще был мизантропом! Особенно если речь заходила о собратьях по перу…

– Вы любите стихи? – спросила она, чтобы переключить ускользающее внимание своей новой знакомой.

– Что? – В глазах Светланы Ивановны застыл ужас. – Вы кто? Куда вы меня тащите?

Римма вздохнула:

– Я провожаю вас до дома. А то еще заблудитесь…

Улыбчивое лицо съежилось от подозрения.

– А откуда вы знаете, где я живу?

– Вы сами показали мне блокнот. Там ваш адрес записан. Не бойтесь, мы с Малышом не ограбим вас.

Точно очнувшись, старушка протянула, почти пропела:

– Малыш… Хорошее имя. И хороший песик.

– Умный и ласковый, – подтвердила Римма. – Мне повезло, что я его нашла.

– А меня вы где нашли?

Удалось не рассмеяться.

– Мы встретились неподалеку. Вы хотели купить хлеба, а я предложила угостить вас своим. У меня хлебопечка дома. – Она показала пакетик. – Вот ваш хлеб.

– «Сахалинский ссыльный, пока состоит на казенном довольствии, получает ежедневно три фунта печеного хлеба», – пробормотала Светлана Ивановна.

– Что?

– Это Чехов. Вы же помните его поездку на остров Сахалин? Это был его гражданский подвиг…

Довольно долго. Потом ушла работать библиотекарем. Хотя окончила филологический факультет МГУ, преподавала литературу…

– Ого! А почему не пошли в школу?

– Однажды я поняла, что не люблю учить. Ни детей, ни взрослых. Не мое это. Но литературу я любила всей душой, вот и решила попытаться заразить моей привязанностью других людей. Где это лучше делать, как не в библиотеке, скажите на милость?

– Вы любили свою работу…

Вдохнув так глубоко, точно почуяла запах бумажных книг, Светлана Ивановна произнесла на выдохе:

– Любила.

Потом тихонько рассмеялась:

– Меня ведь только год назад на пенсию выжили… Очень я свое начальство раздражала.

– Чем?!

– Знаете, что мне директриса сказала? «Вас, Светлана Ивановна, слишком много… И литературные вечера вы проводите, и музей Заходера создали, и читатели только вас спрашивают, как будто остальные им не в силах помочь!»

– Она ревновала, что ли?

– Кто? – Старушка с недоумением скосила глаз.

– Директриса ваша!

– А вы знакомы с нашей директрисой? Это она вас подослала?

Оттолкнув Римму, которая опять вздохнула про себя: «О господи…», старушка засеменила вперед, то и дело с подозрением оглядываясь и бросая свирепые взгляды. Стараясь не отставать, Римма с сожалением думала о том, что, видимо, вовсе не ревность вынудила директрису библиотеки избавиться от такого ценного кадра. Если за Светланой Ивановной начали замечать такие странности, то, конечно, им пришлось выпроводить ее на пенсию…

Или все было наоборот? Может, она так сдала от того, что ее лишили любимой работы? Человек сопротивляется старости, пока нужен кому-то. За порогом своего книжного храма она сразу сломалась, как хрупкий комнатный цветок, который выставили на ветреную улицу. Было жаль старую женщину, но Римма уже мечтала поскорее добраться до ее дома и сдать случайную попутчицу с рук на руки…

– А с кем вы живете? – опомнилась она.

– С дочерью и ее сыном, – ответила Светлана Ивановна, как ни в чем не бывало. – Как понимаете, моим внуком. Хороший мальчик…

«Опять вернулась в реальность, – отметила Римма. – Надолго ли?»