Мобилизованые. Всё сначала

— Валера, следи за сестрой! — строго, на бегу, бросала мама, проносясь из кухни с дымящейся миской картошки в мундире и обратно с пустой посудой, звенящей в её руках.

Сестрёнка, словно поняв приказ, радостно угукала и предпринимала дерзкую попытку сбежать, неуклюже переваливаясь на четвереньках. Валерий ловил её аккурат на полпути к свободе, подхватывал под мышки и водворял обратно в центр одеяла. Она теряла в этой спешке свою яркую погремушку, лицо её сразу сморщивалось, готовое взорваться плачем. Отчего такая трагедия — Валерий не понимал.

— Дай ей погремушку! — звучала новая команда с кухни, и он, как послушный механизм, вкладывал прохладную пластмассовую игрушку в пухлую, цепкую ладонь. Сестра мгновенно забывала о горе, хватала её, заливалась торжествующим смехом и начинала трясти под развесёлый перебор баяна, будто дирижируя этим хором взрослых.

Потом, когда стол опустеет, а голоса станут тише и задумчивее, взрослые ставили на проигрыватель новую пластинку, и комната превращалась в танцпол. Они кружились, смеялись, а тени от лампы плясали на стенах. А Валерия с сестрой, уже сонных, уводили в детскую, застилали одеялами. За стеной, приглушённо, продолжала играть музыка, смешиваясь со стуком ног по полу. Завтра будет новый день. Тогда это было навсегда.

Глава 5

Лес

Лес, когда-то росший у этой деревни, был вырублен под корень. Сосны, высокие и прямые, стоявшие здесь не один десяток лет, пошли на наши блиндажи. Поляны вытоптаны, земля изрыта до глины неровными воронками. Между деревьев валялась ржавая, сгоревшая техника, уже успевшая врасти в землю. Обломки железа, резины, пластика и прогнившей ткани покрыли всё вокруг. Когда-то уютное место превратилось в экологический кошмар. Остатки сосен выкорчёвывали до сих пор.

Но деревня жила. За дворами виднелись детские песочницы и качели. В небе постоянно стоял подозрительный свист, слышались выстрелы и прилёты, а рядом с песочницами играли дети. Они бегали, смеялись и громко кричали.

Для Валерия это было дико. Он уже насмотрелся на заминированные поля без конца и края, на островки ярко-красного мака среди распаханного чернозёма, на дороги, разбитые до состояния конца света, и на автобусные остановки, пробитые осколками. О полностью разрушенных домах и говорить нечего. Но этот лес… Леса, бывшего единственным украшением деревни, было особенно жаль. Раньше это был рай. Валерий хорошо это представлял.

Но жизнь сделала его циником. Так и должно было быть, если хочешь выжить. Цинизм не рождается на войне — с ним на войну нужно приходить. Со своим жизненным опытом. Валерий давно не любил людей в общей массе и отлично знал, на что способна толпа. Он научился ей не доверять и мимикрировать, подстраиваясь под её желания. С таким характером на гражданке было тяжело, зато здесь, на войне, это было самое то. Валерий чувствовал себя как рыба в воде.

Он прокрутил все эти мысли в голове, глядя на девочку, со смехом догонявшую мальчика на велосипеде. Над ними пролетели два боевых вертолёта.

Каждые зимние выходные отец с матерью выбирались в лес на лыжах. Оба надевали лыжные костюмы, специальные ботинки, шапки с помпонами и надписями «Олимпиада-80». Валерия тоже брали с собой. Ему купили маленькие синие лыжи с рисунком зайца из «Ну, погоди!» и короткие лыжные палки. Валерий не умел кататься, но от него этого и не требовалось — нужно было лишь держать равновесие. Отец просверлил в его лыжах дырки и привязал их к своим бельевой верёвкой, чтобы тащить сына за собой. Когда Валерий научился стоять, то понял, зачем нужны палки. За одну зиму отец научил его кататься. Валерий очень гордился этим перед друзьями, хотя и не рассказывал, откуда на лыжах дырочки.

Вот так они и ходили по лыжне: впереди мама, за ней отец, а позади, усердно работая палками, — Валерий. Он старался не отставать, вдыхал морозный воздух с запахом хвои, смотрел то на снег, то на небо. Этот лес, эти сосны были самыми родными и красивыми. «Берегите лес!» — читал Валерий, проезжая мимо железного щита. И был с этим абсолютно согласен.

Глава 6

Лето

КамАЗ под утро догорёл до пепельного каркаса. В холодном предрассветном воздухе дымились, вздыхая чёрным, только оплывшие остатки шин. Всё произошло на глазах у Валерия, будто в страшном спектакле.

Ещё вечером грузовик, ревя мотором, свернул с накатанной дороги и встал напротив расположения танкистов. Водитель, молодой парень, выпрыгнул на землю, звучно хлопнул дверью и почти бегом скрылся меж земляных холмов соседской позиции. Машина осталась наедине с наступающими сумерками, под скудной сенью трёх кривых деревьев, тянущих голые ветви к низкому небу.

— Надо бы ему сказать, чтобы здесь машину не оставлял. Темнеет уже, сейчас она прилетит, — тихо проговорил Валерий своему напарнику Малому. Голос его звучал устало, но в нём слышалась привычная тревога. «Баба Яга» здесь была не сказкой,а жестокой реальностью.

— Ну а где он есть? — Малой, щурясь, вглядывался в сгущающуюся синеву за посадкой, пытаясь поймать движение, тень, любой признак жизни у соседей. — Он как вышел, так и пропал.

— Плохо, — отрезал Валерий.

Водитель до темноты так и не объявился. А потом стало уже не до него. Ночь накрыла все темнотой, оставив лишь звуки. Валерий и Малой превратились в слух, натянутый как струна. Забравшись в свой узкий окопчик, наспех прикрытый сверху рваным брезентом и ветками, Валерий присел на пустой, прохладный ящик из-под патронов. Он занавесил вход плащ-палаткой и достал смартфон. Убавив яркость экрана до минимума, он уткнулся в строки электронной книги. Но глаза его скользили по буквам механически; всё его существо было отдано ушам. Он научился различать шёпот войны: тяжёлый перекат гусениц за холмом, осторожный шаг патруля, шорох крыс снующих вокруг. Но главным был звук с неба — похожмй то ли на звук мопеда, то ли газонокосилки. Именно он, этот звук, нес смертоносные грузы. Для этого они с Малым и сидели сейчас в этой яме, чтобы вовремя услышать приближение и заранее объявить тревогу.

Через два часа он его услышал. Звук плыл сверху, нарастая из тишины, будто небесный токарь начал точить невидимую ось. Сердце Валерия дробно стукнуло. Палец сам нажал кнопку рации.

— К нам Баба Яга! Встречайте! — голос его был сух и корректен, без тени паники. Он дёрнул затвор автомата, и сухой, металлический щелчок дослал патрон в патронник. Откинув тяжёлую ткань плащ-палатки, он, согнувшись вдвое, выскочил из норы. Холодный воздух обжёг лёгкие. Он поймал ухом направление гула мотора — где-то над лесопосадкой — и дал длинную очередь в чёрный купол неба. Оранжевые трассера, как раскалённые иглы, вонзались в темноту и гасли. Рядом, из-за бугорка, яростно стрелял Малой.

«Яга», казалось, лишь посмеивалась над этой бурей внизу. Она плыла медленно, величаво, её гудение то удалялось, то вновь надвигалось. Сделав широкий круг над штабом, где не нашла желанной добычи — техники, она вернулась, будто обозлённая пустотою, и замерла в воздухе прямо над укрытием Валерия. Невидимая, всевидящая, она выбирала цель. Валерий, стиснув зубы, сменил магазин и снова швырнул в темноту свинцовый град, ориентируясь только на ненавистный гул. И тогда грохнуло.

Взрыв был оглушительным, каким-то сокрушающим, тяжёлым. Воздух сплющило в плотную стену, ударившую в грудь. Валерия швырнуло на дно окопа, сырая земля въелась в щёку. Над самым ухом пронеслось шипение и свист осколков, яркие искры на миг высветили изнанку его укрытия. И сразу — треск, рёв огня. Заревом, колеблющимся и диким, вспыхнули те самые три кривых дерева, отбрасывая на землю пляшущие, чудовищные тени.

С треском и хрипом ожила рация.

«Куда попадание? Где горит?» — голос из штаба был сдавлен помехами.

«Это не у нас! — выдохнул Валерий, отплёвываясь от земли. — У соседей! КамАЗ!»

«Где водитель?» — последовал немедленный вопрос.

Валерий приподнял голову над окопом. К пылающему костру, бывшему машиной, уже бежала фигура. Он окрикнул, резко махнул рукой.

— Сюда! Давай!

Человек, спотыкаясь, прыгнул в окоп, пахнущий дымом и потом.

«Водитель с нами!» — доложил Валерий, глядя на перекошенное от ужаса и отблесков пламени лицо парня.

— Ты куда пропал? — прошептал он, не снимая глаз с неба. — Ждали тебя, хотели сказать — уезжай. Здесь каждую ночь она летает.

— Я… я в кабине автомат оставил, — вдруг простонал водитель, хватая Валерия за рукав. — И гранаты. Две штуки.

Взгляд Валерия встретился с его взглядом. Вспышка огня осветила в них одинаковое понимание.

— Сейчас всё рванёт, — тихо сказал Валерий. — Я — в укрытие. А ты беги, к нашему штабу,в ту сторону, все времи прямо. Там тебя в блиндаж определят. Здесь уже ничего не сделать.

«Водитель выдвинулся к вам!» — Доложил Валерий в эфир.

«Принято!»

Два глухих, сухих хлопка, один за другим, разорвали кабину КамАЗа изнутри. В окоп швырнуло новую порцию горячего металла. Осколки, дымящиеся и тускло красные, как угли, упали недалеко. Валерий молча стал загребать на них сырую землю. Они зашипели, сдаваясь.Захлопали патроны, разрываясь в огне.

«Что там у вас? Опять стрельба?» — голос в рации был напряжён до предела.

— Гранаты в кабине… — пояснил Валерий, и в наступившей после его слов тишине эфира прозвучало одно сдавленное, отборное матерное слово. Затем — тишина.

На рассвете пришёл УАЗ, выплюнув из своих недр уставших спецназовцев. Они стояли, заложив руки за бронежилеты, и смотрели на дымящийся скелет грузовика. Их жесты были резки, голоса возбуждённо взрезали утренний воздух. Один из них заметил Валерия, выглядывающего из окопа.

— Что тут было? — спросил он, кивнув на груду обгоревшего металлолом, ещё вчера бывшего их боевой машиной.

— Баба Яга, — просто ответил Валерий.

— А водила? Он живой вообще?

Валерий нажал кнопку. «Приехали за водителем. Пусть выдвигается».

Сдав караул и дойдя до своего блиндажа, Валерий упал на нары и тут же уснул. И тогда память, всегда живущая где-то параллельно или во сне, нажала свою кнопку.

Ему всегда нравились пленэры. Школьный класс, весёлый и беззаботный, собирался на конечной остановке автобуса. Оттуда — пешим строем, с этюдниками на плечах, словно отряд странных рыцарей, вооружённых кистями, — до высокого берега Волги. Там, найдя свою точку обзора, с которой на лист ложилась вся композиция — песчаный откос, тёмные ели, безбрежная река, теряющаяся в утренней дымке синие горы-призраки на том берегу. Валерий погружался в работу. Шуршал по зернистой бумаге карандаш, делая первые прикосновения. Потом — акварель, игра случайных подтёков, которые он укрощал движением кисти, превращая в облака, в отражения, в дымку. Когда главный лист, влажный и сияющий, отправлялся сушиться, он брал новый чистый ватман и делал наброски простым карандашом, выписывая каждую деталь: пушистый шар одуванчика, готовый разлететься от дуновения; лист подорожника; причудливый изгиб сухой ветки. Утренняя тишина была наполнена смыслом: стрекот кузнечиков, запах полыни и далёкий крик чайки. Это было состояние гармонии. Он не мечтал о карьере художника, слишком многое в той профессии казалось ему непонятным. Но эти навыки развивал в художественной школе. Преподаватели хвалили его за «взгляд», а с одноклассниками он до сих пор поддерживает связь. Они не знают, где он сейчас. Он никогда не звонит им оттуда, бережно ограждая тот, прежний мир, сохранившийся в памяти как законченная акварель, от дыма, гари и воющего в небе железа.

Летнее солнце к полудню начинало припекать по-настоящему. Искупавшись в прохладной воде и аккуратно сложив работы в папку, они тем же строем возвращались назад, до следующего утра, чтобы начать всё сначала. Этот цикл — от чистого листа к законченной работе, от утренней прохлады к полуденному зною — казался вечным, единственно возможным законом бытия.

Рывок БМП. Трос лязгнул, натягиваясь. Остов КамАза, скрипя и цепляясь, пополз по земле, оставляя за собой не борозду, а шрам. Валерий смотрел на это, стоя в своём окопе. В одной реальности тянули за тросом сгоревший металл. В другой — он сам шагал с мольбертом по солнечному берегу, и обе эти линии существовали в нём одновременно, не пересекаясь, но и не разрываясь окончательно.

Г