Всё сначала

Геннадий умер ровно в тридцать лет. Тело нашли утром на лавочке у его же подъезда. Кто-то ударил его бутылкой по голове — сильно, со всего размаха. Кровь успела засохнуть, лицо было спокойным, будто он спал. Милиция нашла пустую водочную бутылку в кустах и быстро закрыла дело — «убийство на бытовой почве, личность преступника не установлена».

Недавно он женился. Закончил институт, куда поступил уже после армии — на вечернее, с трудом. Вёл трезвый образ жизни, потому что жена была против. И умирать он не собирался. На его похоронах, на городском кладбище, Валерий стоял с бутылкой коньяка. Все разошлись, а он остался. Налил полный стакан, поставил на серый памятник. Ветер шевелил пластиковые цветы.

Этот случай с Геннадием стал для Валерия мистическим. Он вспоминал о нём и через год, и через десять лет, и через пятнадцать. Иногда по ночам ворочался и думал: а что, если тот тост был не просто пьяной чушью? Что, если Геннадий действительно что-то знал? Прожил тридцать — и всё. Поставил точку. А остальные мучаются дальше.

После сорока всё изменилось. Друзья обзавелись семьями, ипотеками и детьми. Им хотелось рассказывать о своих проблемах, а не ворошить странное прошлое. Проблемы теперь были бытовыми: поссорился с женой и помирился; купили новый холодильник; сходили в театр или в кино. Денег никогда не хватает, но справляемся, на пиво есть!

Валерий слушал и кивал. Иногда сам пытался рассказать что-то из воспоминаний — как они уходили от ментов через стройку, как играли на дне рождения какого-то друга... Но друзья перебивали: «Слушай, у меня жена сказала...» И Валерий замолкал.

Политику старались не касаться. Тема скользкая и ненадёжная. Раньше всё было понятно: советская власть — фу, надо свалить, надо менять, свобода, рок, протест. Было общее чувство, которое объединяло сильнее, чем любая идеология. А сегодня каждый начал доказывать свою точку зрения, и после нескольких крупных ссор, когда некоторые друзья пропали навсегда — просто перестали звонить, заблокировали номера — решили больше не рисковать. Даже по пьянке. Лучше промолчать, чем потерять последних людей, с которыми ещё можно выпить.

В конце концов осталась музыка. Она была их общим увлечением, единственным мостом через пропасть прожитых лет. О музыке они знали всё — так они думали. Всё остальное вторично. Они жили во времена Цоя и Курта Кобейна, стояли в первых рядах, когда Егор Летов кричал в микрофон до хрипоты. Они были знакомы с музыкантами, которые потом записывались с Земфирой, и дружили с легендами, которые вспыхивали и гасли за несколько лет. О тех легендах уже никто не помнил, кроме них. Это придавало особую ценность — быть хранителями того огня, который погас для всех.

Они пережили «Ласковый май» и ужасную попсу девяностых, субкультуру готов и эмо, кислотно-клубную волну с экстази и даже Бориса Моисеева с Николаем Трубачём. Они собрали коллекцию всей классики рока: от «Машины времени» до «Nirvana», от «Аквариума» до «Rage Against the Machine». И однажды, перебирая диски, Валерий понял, что они слышали всё. Абсолютно всё, что можно было услышать. Нового не появлялось. Или появлялось, но они уже не хотели это замечать.

В сорок лет музыка остановилась. Как будто кто-то невидимый нажал клавишу «Пауза» на старом кассетном магнитофоне. Лента замерла, и воцарилась тишина.

Движение в эту жизнь внесла жена.

Она не кричала, не била посуду. Просто однажды вечером, когда Валерий вернулся с работы и сел перед телевизором с бутылкой пива, она предложила: «Давай разведёмся», — сказала спокойно, как будто просила вынести мусор. Возможно, она давно догадывалась об изменах. Или, может, просто устала от его лица — вечно уставшего, вечно отсутствующего. Валерий не спрашивал.

Два года он прожил один. Друзья, узнав о разводе, посочувствовали на словах и исчезли — у каждого была своя жизнь. И тогда он решил уехать на вахту.

Север. Нефтяные вышки. Работа по двенадцать часов, никаких выходных, общага на десять человек. Первый месяц он ненавидел всё: запах солярки, вечную грязь, тоскливое небо без единой звезды. Но привык. И даже нашёл в этом странное облегчение. Тяжесть работы выключила голову. Ему некогда было думать о прошлом, о музыке, о Геннадии. Только план: встать — работать — поесть — спать.

На вахте он познакомился с новыми людьми. Молодыми, которые не знали ни Летова, ни Кобейна. Они слушали какую-то электронщину и рэп, и Валерий вдруг понял, что это ему не противно. Он просто не понимал — и это было новое чувство. Не осуждение, не ирония, а честное «я не знаю, что это». И почему-то это его не бесило.

Образ жизни вахтовика оказался суровым: колотые пальцы, бессонница, драки в курилке. Но Валерий словно ждал этих перемен. Ждал движения, темпа, усталости, которая не даёт закиснуть. Он и представить не мог, что его ожидает в ближайшем будущем. Потому что то, что случилось потом, не приснилось бы ему даже в самом страшном сне.

Политике, о которой они старались не говорить с друзьями, было глубоко наплевать на Валерия. На его прошлое, на его убеждения, на то, что он когда-то слушал песни о свободе. И когда пришла повестка, он не удивился. Он даже не пытался отмазаться — возраст позволял, но он не стал. Он поехал. Может, потому что ему было всё равно. А может, потому что внутри всё ещё жило то глупое мальчишеское «надо».

Глава 6. Девятое Мая

— Дни и ночи у мартеновских печей не смыкала наша Родина очей! — орал Андрюша, прыгая на крышке мусоропровода в подъезде под хохот друзей.

На бетонных ступеньках стояла банка маринованных огурцов, три стакана и початая бутылка водки. Рядом с ней лежала открытая красная пачка «Magna» и коробок спичек. Бутылка водки была уже вторая. Первую Андрюша только что выкинул в мусоропровод.

Отмечали Девятое мая. Решили начать прямо с утра — чего тянуть? Выбрали подъезд в своём доме и этаж, где жильцы спокойные. Расположились на ступеньках, расстелив газеты, взятые из почтовых ящиков. Открыли ножом банку с огурцами, которую Валерий потихоньку забрал из кладовки в квартире родителей. Купили три бутылки водки «Aslonoff» по 0,7 — вроде нормальная. Женёк принёс из дома три стакана, а Андрюша не принёс ничего. Но у него был ножик: помог вскрыть банку с огурцами — и на том спасибо.

— Ну чё! — произнёс он, вытаскивая из банки огурец. — Наливай!

Женёк хохотнул и разлил.

— Куда так много?! — возмутился Валерий. — Я с такой дозы сейчас блевану.

— Э, Женёк, не борщи! — поддержал Андрюша. — Ну его на хер, сейчас заблюёт весь подъезд. Наливай ему меньше.

Женёк взял стакан и перелил лишнюю водку в свой.

— Во, ништяк! — одобрил Андрюша. — Как раз его доза!

Женёк налил водки себе и Андрюше.

— Ну чё, пацаны, за День Победы! — провозгласил Женёк, подняв свой стакан.

Чокнулись. Выпили. Закусили огурцом, откусывая по очереди от одного. Валерий глотнул рассола из банки и закурил. Спичку бросил в угол.

— Вот помню, раньше на парад ходили, — сказал он. — Помните, пацаны?

— Да, батя постоянно нас с братом на парад водил, — отозвался Андрюша, занюхивая водку огрызком огурца.

— Ага, на стадионе «Торпедо». Помните, какое шоу было? — подключился к разговору Женёк. — Весь город там сидел на трибунах и смотрел. Вот это вот: «Люди мира, на минуту встаньте! Слушайте... Слышите? Гудит со всех сторон! Это раздаётся в Бухенвальде колокольный звон! Колокольный звон!» — заорал вдруг Женёк на весь подъезд.