Дримхакеры. Сломанная ветка Д17. Спектр - красный

Андрей Одринский

Дримхакеры. Сломанная ветка Д17. Спектр - красный

Глава 1

Аннотация

Андрей попадает в дубль реальности Д-17-1, где Система пытается использовать его как мост для слияния веток.

"Рефлекс. Сломанная ветка" - вторая книга из серии "Дримхакеры" о необычных и мистических приключениях друзей, столкнувшихся с запретными знаниями, где реальности физических миров - лишь колода карт в руках Системы.

Теперь героям необходимо преодолеть барьеры реальности, взломав фундаментальные законы основы.

Что выйдет из этого – пока неизвестно. История противостояния пишется здесь и сейчас, но мы можем повлиять на финальный результат. Как? Нет данных… Но давайте попробуем!

P.S. В сюжете заложены действующие методы и практики осознанных сновидений.

Кто есть кто в этой книге

Андрей — журналист. Он видел странный сон - поле, цветы, сияющее небо. Ему был задан вопрос. И он не понял, что это только начало.

Юрка — друг Андрея, брокер. Любит розыгрыши. Однажды на дороге его спас незнакомец. Тот назвал его «драйвер».

Галя — врач-хирург. Однажды после дежурства она проснулась с фигуркой в руке. Фигурка была тёплой.

Валерка — бывший пожарный. Он спас девушку из огня. А потом потерял её. И вышел из комы.

Антон — диджей. Он знает, как вызывать духов. И ещё кое-что. Но молчит.

Армен и Тата – влюбленные, однажды они погибли, но Система не терпит резонансов. У них своя ветка.

Герман – дримхакер, бывший Оператор, много знает о Системе. Что ему нужно?

Остальные — друзья, гости. У каждого своя тайна.

➜ Все они пока не знают главного: за ними следят.

Пролог

Ты ещё спишь?

Андрей попал в дубль реальности. В место, где его друзья мертвы или сломаны. Система пытается использовать его как мост для слияния веток. Каждый день — борьба. Здесь боль, унижение и смерть стали нормой.

Он не знает, что это сон. Для него это — настоящая жизнь.

Но друзья идут за ним. Галя. Юрка. Валерка. Антон. Армен. Тата. Под руководством Германа — бывшего Оператора — они входят в призрачный мир снов. Путь лежит через Междумирье и Пространство вариантов. Они встретят страх лицом к лицу. Увидят переходы, охраняемые древними сущностями. Пройдут испытания, которые изменят их навсегда.

В попытке найти Андрея они могут потерять себя.

Но Система не дремлет. Она запускает протокол «Перехват». И Круг размыкается…

\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_

«… Допуск к материалам подтверждён. Уровень — продвинутый. /*Примечание*/: Распространение одобрено. Ответственность за использование — на субъекте...»

/***Оператор Ветви***/ точки ВиП (Времени и Пространства)

\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_\_

… ты еще не понял???

-Нет! Я в начале пути, а ты?

… Хмм…

ГЛАВА ПЕРВАЯ. СПЕКТР КРАСНЫЙ

РЕАЛЬНОСТЬ: Дубль первого порядка. Сектор: Зона Д-17-1

Время: отсутствует

Пятерка

— Первая пятёрка, встали, вперёд, бегом!

Режущий свет прожекторов дробит сознание, заливая бетонный плац, обнесённый высокой стеной со спиралью колючки наверху. Внутри на корточках сидят люди в чёрных одеждах. Лучи бьют в глаза — не поднять головы. Застарелая вонь страха и подчинения. Грязь и вездесущие вши. Ночь, визгливое рычание собак, хрип забитого человека на краю. Хэканье садистов, нашедших жертву. Глухие удары, как по мешку. Убили? Оттащили в сторону, бросили, лежит, увидел он, повернув голову.

Сиплый крик:

— Морды не поворачивать, смотреть вперёд!

Сжатые плечи, руки дрожат, ноги затекли от долгого сидения. Не встану, забьют…

— Вторая пятёрка, встали, бегом, вперёд! Шевелитесь, суки!

В ночь, спотыкаясь, ушла очередная линия людей. Пропала за железными воротами. Один упал, пинками заставили встать, погнали дальше. На пыльном асфальте остался лежать его тормозок — скудный мешочек с вещами. Из разорванной котомки высыпалась горсть сухарей, заскорузлый ломоть хлеба, пара носков, фотокарточка. Всё, что уберёг на этап. Человек в форме подошёл, небрежно откинул берцем в сторону, к собакам. Те, рыча, ожесточённо рвут в клочки. Мечется ослепляющий луч, бьёт, режет пространство.

Андрей смотрел на это краем глаза, боясь пошевелиться. Страх парализовал тело, въедаясь внутрь. Долгие часы на корточках. Он потерял счёт времени.

Он попытался вспомнить, как того звали. Может, они прибыли вместе? Может, тот что-то говорил в дороге? Андрей не помнил. Не мог. Голова была пуста, мысли терялись, пораженные вирусом этого кошмара. Он не мог вспомнить даже самого себя.

Сгорбился, спрятал голову в плечи, сжался, стараясь быть незаметнее. Воздух пах гарью, прелой соломой и чем-то сладковато-приторным — наверное, кровью, а может, дешёвым куревом. Пальцы онемели, он шевелил ими, чувствуя, как песок набился под ногти. Встать нельзя. Поднять голову нельзя. В ушах звенел пульс.

— Третья пятёрка! — голос надрывался, срываясь на петушиный фальцет. — Встали, мрази, бегом, е… твою мать!

Рядом зашевелились. Скосив глаза, уловил, как поднимаются люди, сутулые, одинаковые в своих чёрных робах. Кто-то охнул, всхлипнул, но звуки тут же заглушил окрик конвоира. Хлопок резиновой дубинки по спинам — глухо, сочно.

— Живо, живо! Шевелись, падаль!

Третья пятёрка. Он не сразу понял, что это не его. Пока. Он остаётся на корточках, дрожа, вжимается лбом в колени, моля невидимых богов, чтобы его не заметили. Пожалуйста. Только не сейчас.

— Ты, — над ухом прохрипели. Холодный металл ткнулся в затылок. — Встать.

Он замер. Мышцы свело судорогой страха.

— Я сказал, встать, сука!

Удар прикладом меж лопаток бросил вперёд, на песок. Он припал на локти, хватая ртом воздух. Ноги задубели, колени подкашивались, но он встал. Потому что не встать — значит, не встать уже никогда.

— Четвёртая пятёрка, встали! Бегом! Вперёд, мать вашу!

Рывок. Ноги затекли так, что первые шаги он делал почти вслепую, падая и поднимаемый железными пальцами конвоя. Его толкнули в ворота, и он провалился в темноту.

Их, разбитых на пятёрки, гнали в зону с заката до рассвета. Ночь в пустыне — не мягкая тьма, а ледяное, беспощадное чёрное стекло, которое давит на плечи, пробирается под одежду, сковывает пальцы холодом. Андрей дрожал, не переставая, и не мог понять — от страха или от холода. Температура падала почти до нуля, хотя днём песок плавился от запредельной жары.

Каждая пятёрка уходила в темноту, пропадала за железными створами, и те, кто оставались — на корточках, прижавшись друг к другу, вжав головы в плечи обреченно ждали. Ждали, когда настанет их черёд и крик «Пятёрка, встали!» под бешеный лай овчарок погонит их вперёд.

… Они стояли до утра. До того момента, когда край неба над вышками начинал светлеть — сначала бледно-розовой полоской, потом багровой, тяжёлой пеленой. Рассвет в пустыне был недолгим. Он выползал из-за барханов, как зияющая рана, — медленно, неумолимо, заливая всё вокруг кровавым светом.

А потом наступало оно. Солнце. Гигантский, безжалостный шар, который выжигал всё вокруг, превращая песок в раскалённую сковороду, а воздух — в тяжёлую, удушливую смесь пыли и сухого газа. На бетоне температура поднималась до +60°С, а на песке еще выше — до +70°С. Воздух становился плотным, как кипяток и каждый вдох был пыткой.

Зона УЯ-17/1 стояла посреди выжженной пустыни…

Пекло

Андрей не знал, сколько продлится этот день. Не знал, что к концу недели перестанет считать удары. Что его руки, дрожащие сейчас, научатся делать всё — есть, работать, стоять на посту — без единой мысли. Он станет функцией. Как те, кого он видел в первую ночь. Те, кто уже не смотрел на прожекторы.

Солнце выжигало мозг, плавя остатки мыслей, чувств. Ощущение времени таяло в адском пекле. Кто-то рядом молча, без стона, рухнул, упав навзничь, открыл измождённое лицо палачу-солнцу. Кровь хлынула из ноздрей, рта, заклокотала в горле. Алая, она сворачивалась в бурые ошмётки, впитывалась в песок. Раззявив рот в смертной судороге, затих, с открытыми навсегда глазами.

Рывок, мат конвоя, умершего оттащили в сторону. Раскачав, бросили к брезенту, под которым угадывались очертания других. Тех, кто не прошёл, не смог. Там уже роились мухи.

— Сели! — хриплый рык.

Строй чёрных, сломленных фигур со стонами осел на раскалённую землю. А потом — тишина. Такая, что заложило уши. Только ветер шевелил песок, да где-то далеко, за вышками, брехала собака.

Людей было в пять, а может, в десять раз больше, чем мог вместить этот плац. Андрей не смотрел — он боялся поднять голову. Но спиной, локтями, затылком он чувствовал чужое дыхание, чужой пот, чужой страх. Сотни тел. Тысячи? Он потерял счёт уже в первую ночь.

Пить хотелось сразу. Ещё до того, как их вывели. Ещё в машине. Теперь, через час, два, три — не помнил — горло саднило, язык распух и не помещался во рту. Воды не давали. Не дадут. Может, завтра. А может, никогда.

Песок был везде. В складках одежды, в ушах, между зубов. Хрустел на языке, смешиваясь с горечью страха. Андрей перестал обращать на него внимание. Привык.

Краем глаза он видел сапоги. Начищенные, скрипящие. Надменные. Останавливались, смотрели. Снова шли. И было в этих сапогах что-то такое… Хозяин. Тот, кто смотрит на людей, как на скот. Андрей не поднимал головы, но чувствовал этот взгляд — тяжёлый, жесткий, ничего человеческого.

И вдруг — кто-то запел. Хрипло, тихо, потом громче. Гимн. Непонятный, тоскливый от безысходности, незнакомый, на чужом языке. К нему присоединились другие. Как единственно возможный протест, как напоминание садистам, что они всё ещё живы.

Скоро весь плац ревел десятками глоток, и конвоиры не останавливали их. Только ухмылялись. Андрей не знал тогда, что это — ритуал. Что тех, кто не поёт, бьют. И что завтра он сам будет открывать рот, чтобы выжить.

И дальше — пекло. Они сидят, ждут. Солнце висело в зените, миражи слоились вдали. Теперь от иссушающего ветра пустыни их отделяли только ряды колючки. Плац с бетонными стенами еще был раем.

Рядом кто-то постоянно бормотал, смеялся, скулил. Сначала Андрей не обращал внимания — мало ли безумцев вокруг. Потом, сквозь бред, услышал имя: Джахангир. Кто-то окликнул его, и тот отозвался. Джахангир, молодой пацан из какого-то горного аула. Сошёл с ума. Ещё на этапе, когда перед погрузкой в стольпин (спецвагон для перевозки заключённых — прим. автора) его отца разорвали овчарки.

Теперь, находясь в своей реальности, Джахангир постоянно зовёт отца: — Бобо, бобо. Смеётся и плачет, говорит с ним. Счастливчик. Андрей отвернулся, накрыл голову робой. Жара, дикая, испепеляющая жара. Мутится разум. Жажда. Воды…

Прошла вечность… Впереди, в огненном мареве, лязгнула дверь, зашёл новый наряд, с зоны, пинками и дубинками их подняли на ноги, погнали к колючке у запретной полосы, запретки.

Солнце висело над вышками — белое, безжалостное. Раскалённая земля жгла ступни, воздух дрожал, превращая горизонт в кипящее молоко. ВВшники, в защитных очках и панамах, казались инопланетянами — чёрные, потные, злые.

— Берём борону! — заорал прапорщик, срывая голос. — Шевелись, падаль!

Борона — тяжёлая железная рама с зубьями, которую нужно было таскать по земле возле стены из колючей проволоки, выравнивая песок. Смысла в этом не было. Цель была другая: убить волю. Снайпера на вышках напряглись, подняли воронёные стволы, приникли к оптическим прицелам винтовок. Андрей всей спиной чувствовал этот взгляд.

Он взялся за ржавую ручку. Металл обжигал ладони даже через рукава робы. Рядом, задыхаясь, потянули другие — молча, зло, сосредоточенно.

Борона не двигалась.

— Надавили, мрази! — прапорщик взмахнул дубинкой. — Живо!

Андрей навалился всем телом. Ноги скользили по песку, спина взмокла, в глазах потемнело. Борона сдвинулась. Сантиметр. Ещё один.

Норма была невыполнимой. Андрей не знал, сколько нужно пройти — никто не сказал. Но конвоиры знали. И забивали тех, кто не успевал.

Кто-то рядом упал. Его ударили. Он встал. Упал снова. Джахангир. Лежал и смеялся, дико и страшно, обращая обожжённое лицо к небу. Его оттащили к брезенту — туда, где уже лежали те, кто «не справился». Глухие удары, всхлип, клокотание. Тишина.

Ритм стал единственным смыслом существования: шаг — тяни — шаг — тяни. Мысли исчезли. Остались только песок, пот и железо…

… Вечером их загнали в карантин. Длинный, приземистый серый барак тянулся вдоль периметра зоны. Здесь хотя бы была тень. Со стонами осели на пахнущую мочой землю.

Дверь лязгнула, в камеру просунулись руки баландеров, зэков, которые уже прижились на кухне. Быстро подавали мятые миски, привычно считая по головам. Андрей не поверил своим глазам. Баланда была густой, наваристой, с кусками настоящего мяса. Хлеб — не чёрствый, не с мякиной, а свежий, тёплый, с хрустящей корочкой. И кружка горячего, сладкого чая — первый тёплый напиток за всё время, которое он провёл в зоне. И вода — целое ведро воды. Они пили бережно, по глотку, ловя губами каждую каплю…

Люди ели молча, жадно, пальцами вылавливая кусочки пищи, захлёбываясь жижей. Корками выскребали остатки. Андрей ел, не поднимая головы. Ел и не мог остановиться. Горячая пища обжигала нёбо, желудок сводило от непривычной сытости, но он не чувствовал вкуса. Только потребность. Животную, слепую. Жадную.

— Хорошо кормят, — сказал кто-то рядом. Шёпотом, боясь, что услышат.

— Ага, — ответил другой. — Как на убой.

Андрей поднял голову. Посмотрел на остатки хлеба в своей руке. Крошки падали на земляной пол, смешиваясь с грязью.

Палач

Карантин-ШИЗО был не для людей. Это был трюм, скотский вагон, куда сгружают биомассу, чтобы она немного остыла, прежде чем пустить её под пресс.

Здесь не было нар, только голая почва, залитая известкой, и запах. Запах немытого тела, мочи и прелой соломы. В углу, в параше, пищали, копошились крысы. Люди сидели вповалку, прижавшись спинами друг к другу, потому что лечь было некуда — десятки тел на пятачке, воняющем потом и кровью. Но была вода — в ржавых бочках, с плавающими в глубине личинками и змеящимися червяками, что встречаются только в сточных илистых канавах. Но это была вода… тогда он напился вволю. Глотал эту падаль и не мог напиться…

… Андрей потерял счёт времени. Может, прошёл день. Может, три. Их исправно кормили, три раза в день. Сытно. Даже вкусно.

А потом пришёл он.

Лязгнул засов. Дверь открылась, и в камере повисла тишина. Даже крысы замерли.

— Встали, твари! — завизжал конвоир, лязгнув створкой.

Махмудов не входил — он вваливался. Короткий, кривоногий, жирный. Рубашка на нём взмокла и прилипла к спине, галстук съехал набок. От него разило потом, дешёвым одеколоном и чем-то приторным и сладким — но от этого еще более мерзким.

Самое страшное было в глазах. Чёрные, плоские, бездонные. Они скользили по лицам, не задерживаясь, не видя людей. Только мясо.

— Ну что, суки, — голос тяжёлый, что давил каждым слогом, каждой интонацией. — Соскучились?

Он зашёл в камеру, и люди шарахнулись от него, хотя он был один. Пара ВВшников-конвоиров — не в счёт, просто тени. Хмурые, жёсткие, безразличные тени. Теснота стала ещё невыносимее. Андрей, встав, вжался в стену, чувствуя, как пот течёт по позвоночнику.

Махмудов не выбирал жертву. Он просто остановился напротив одного — того, кто не успел подняться, опустить взгляд. Худой, с обритым черепом парень, губы искусанные, глаза бешеные, дикие.

— Ты кто? — спросил Махмудов. И, не дожидаясь ответа, коротко, жирным пальцем ткнул ему в грудь. — Молчишь? Плохо. Отрицалово? Работать не хочешь? Встать!

Он не спеша достал из кармана брюк лезвие. Маленькое, блестящее.

— Руку давай.

Парень попытался отдёрнуться, но куда? Двое конвоиров, шедших следом, подняли его рывком, и, прижав к стене, распнули на бетоне шубы. Задрали рукав. Запястье в синих татуировках оказалось на виду.

Лезвие скользнуло по вене. Легко, почти нежно.

Кровь брызнула не сразу. Сначала — тонкая, красная ниточка. А потом хлынула, заливая пол, сворачиваясь в багряные потёки.

— Не переживай, — ухмыльнулся жёстко Махмудов, глядя в глаза парня. — Ещё поживёшь, да.

Сунул руку в карман. Достал горсть соли — крупной, серой, вперемешку с песком.

— А это — чтобы не забывал, солёный. Здесь все работают.

Соль посыпалась на вскрытую рану.

Парень заорал. Не криком — воем. Собачьим, подземным воем, от которого у Андрея перехватило дыхание. Он бился, но конвоиры держали крепко.

Махмудов стоял над ним, смотрел. Жирные масляные глаза блестели в тусклом свете лампы. Смотрел. Наслаждался.

— Вот так, — сказал он, брезгливо вытирая пальцы о брюки. — Запоминайте. Это я здесь хозяин. Это я здесь — бог, да.

Он развернулся и вышел. Лязгнула запорами дверь.

В камере остались только крик и запах соли, смешанной с кровью.

Андрей сидел, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как его тело сотрясает мелкая, противная дрожь. Он боялся даже выдохнуть. Боялся, что Махмудов услышит и вернётся. Страшно быть следующим.

В эту ночь Андрей понял, что Бог не придёт его спасать. Бога здесь не было. Был только Махмудов, его лезвие и соль на ране.

Они, чем могли, перевязали парнишку, остановили кровь. Чистой воды не было — в бочках осталась вонючая жижа, и рану пришлось промывать мочой. Да, мочой. Иначе не выживет.

Карантин — большое пространство со стенами из шубы-щебёнки, холодными, шершавыми, беспощадными. Стены, на которых ничего не напишешь, а если и попробуешь — забьют. Над головой — решётчатый потолок из арматуры. По решётке ходили конвоиры, презрительно целясь, плевали вниз, на головы.

Утром застучали сапоги по продолам, залязгали двери ШИЗО. Их погнали в баню.

Баня — соседний барак, где из трубы под потолком текла ржавая вода, лежали по нишам обмылки, а в углу громоздились кучи грязной одежды. Андрей стоял под ледяной струёй, натираясь скользким куском, дрожа от холода и отвращения — ржавая жижа стекала по телу, смывая грязь, но не вшей. Они оставались. Цеплялись за кожу, брови, уголки глаз, летели, шевелясь, с пеной в чёрные дыры сточных труб.

Потом их повели в соседнее помещение. Зэки — «парикмахеры», блатные, уже обжившиеся, стригли новеньких машинками без насадок — под ноль, до блестящей кожи головы. Парикмахеры были сытыми, наглыми, почти «гадами». Они не торопились. Перешучивались с конвоирами. Сплёвывали на пол.

— Садись, — сказал один из них Андрею. Голос безразличный, усталый. — Не дёргайся.

Машинка зажужжала. Волосы посыпались на плечи, смешиваясь с грязью и песком. Андрей смотрел, как они падают, и думал о том, что вместе с волосами исчезает что-то ещё. Часть его жизни, непонятной судьбы. Растворяется в грязной пене его будущее, исчезая в затхлости сливной ямы.

Когда стрижка закончилась, парикмахер отошёл в сторону, вытер машинку о тряпку и посмотрел на Андрея.

— Спортивный, — сказал он. — Руки сильные, плечи. Давно качаешься?

— С детства, — ответил Андрей, не понимая, к чему тот клонит.

Парикмахер оглянулся на конвоиров. Те были заняты своим делом. Опять кого-то лениво пинали. Тот скулил, вызывая громкий хохот.

— Слушай сюда, Рэмбо, — сказал он, понизив голос. — На заводе сгинешь за месяц. Если не неделю. Жара, карьер, печи — не для каждого. А есть другой путь. Идёшь к нам. В «гады».

— Кто это?

— Те, кто работает на начальство. Кто получает добавку, спит на койке и не таскает эту херню. — Он кивнул в сторону плаца, где всё ещё стояла ржавая борона. Ощерился гнилыми остатками зубов: — Ни утренних пробежек, ни гимна. Ешь, спи, смотри за порядком. Делай, что говорят. Понял?

Андрей неопределённо мотнул головой, не желая продолжать разговор.

— Если не подпишешь — сдохнешь, — сказал парикмахер прямо. — Здесь все так или иначе на кого-то работают. Одни за совесть. Другие за страх. Третьи — по найму. Ты же не по понятиям, блатных сразу видно. Помнишь, что сказал Махмудов?

Андрей помнил. «Все работают».

— А если откажусь? — спросил он.

Парикмахер усмехнулся.

— Типа, правильный?

— Я не пойду в гады, — сказал Андрей, упрямо наклонив голову. — Нет.

Парикмахер посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Дурак, — сказал он. Развернулся и отошёл к конвоирам. Что-то шепнул, кивнул в сторону Андрея.

Андрей не успел опомниться. Двое конвоиров — не те, что гнали на борону, другие, с красными повязками на рукавах, в чёрных новеньких робах, кепи на головах, презрительно щурясь, подошли ближе, взяли под локти, оттащили в угол бани.

— Стой здесь, — сказал один. И ушёл.

Вернулся через минуту с жёлтым, мятым листом бумаги. Сунул в руки, осклабившись:

— Читай.

Мелкие буквы, казённые формулировки. «Согласие на сотрудничество с администрацией», «обязательство выполнять распоряжения», «отказ от жалоб и претензий».

— Подписывай, — конвоир сунул ему в руку огрызок карандаша.

Андрей смотрел на бумагу. Вспомнил довольное лицо Махмудова, сыпящего соль на вену. Безумный смех Джахангира. Борону, терзающую песок.

— Нет, — сказал он.

Конвоир вздохнул, рывком выдернул лист из рук. Кивнул напарнику.

— Отрицалово.

Его били молча. Без криков, без объяснений. Удары сыпались по почкам, по рёбрам, по лицу. Андрей упал. Его подняли. Ударили снова. Он потерял счёт. Потом — темнота.

Он очнулся в бетонном мешке. Одиночная камера, узкое полотно дощатых нар и холодный, склизкий пол, запах карболки. Тускло горит пыльная, зарешёченная колба сорокаваттной лампочки. Где-то далеко, за стеной, мерно стучали капли.

Кап… Кап… Кап…

Андрей лежал на спине, смотрел в потолок и считал удары своего сердца. Оно ещё билось. Значит, он всё ещё жив. Он не знал, сколько пролежал так. Час. День. Вечность.

Потом пришёл сон. Ему снился дом. Свой, настоящий, уютный дом. С высокими потолками, старыми книгами и запахом кофе по утрам. Во сне он пил этот кофе — горячий, горький — и не мог напиться.

В руках у него карта. Или карточка. Шрифт извивается, сливается, рябит. Сквозь глянец проступает гнилая улыбка парикмахера. — Отрицалово — глумится искажённый рот. Андрей плюёт в кривляющуюся рожу. Провал.

Сон сменился.

Он стоит на пороге дома в Ащерино, толкает старую, скрипящую дверь. Заброшенный санаторий, окна, зияющие тёмными провалами, ржавая табличка на воротах. Он знает, что где-то там, внутри, ждёт ответ. Но войти не может. Ноги не слушаются. Застыли бетонными колоннами на руинах крыльца.

Потом появилась она. Галя. В белом халате. Смотрела на него, и в её глазах была тоска.

— Ты где? — спросила она. — Мы тебя ищем. Я ищу тебя.

— Я здесь, я рядом — хотел сказать Андрей, но не смог. Горло перехватило.

— Возвращайся, — сказала она. — Мы без тебя… — она не договорила. Исчезла.

Темнота.

Он проснулся от собственного крика. В камере было темно. Андрей не знал, где он — в зоне или всё ещё во сне.

Поднялся с досок, с плеском встал босыми ногами на полотно ледяного, сырого пола – вода была по щиколотку. Тяжело оперся о стену — шуба серого, рваного бетона. Что-то шевелилось под ногами — вши, мокрицы, черви? Ноги не слушались, болело все тело. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, в почках, в сломанных пальцах. Насекомые ползали по лицу, но он перестал их замечать. Под потолком — узкая амбразура окна, затянутая мутным, потрескавшимся стеклом. Где-то он это уже видел.

Он не знал, что его ждёт. Знал только одно: он не сломался.

Пока.

Тюбики

Заскрипела ржавая дверь. Свет ударил в глаза — жёлтый, маслянистый, как глаза Махмудова. Прищурился — даже слабый тот резал глаза.

— На выход, — произнёс конвоир, ухмыльнулся, сплюнул. — Шеработ поговорить хочет.

Зашвырнул в проём ботинки: — Надел, быстро!