Сакура цветет и по ночам

На утро восьмого дня, когда Хироми открыла глаза, Хадзимэ сидел на краешке кровати. При виде мужа в униформе она ощутила прилив гордости. Он сделал головокружительную карьеру, и его беспрестанно повышали в звании. Три звезды сияли на его красно-золотом воротничке: он получил звание полковника. У его ног стоял черный кожаный чемодан. Хадзимэ взял в руки ее ладонь:

– Едем со мной.

Она была поражена контрастом между бравой выправкой и почти что умоляющим тоном. Хироми уже начинала по нему скучать – их следующая встреча случится лишь через месяц.

Но она подумала о собственной миссии.

О работе в газете, которая ей так нравилась.

О детях из бедных семей, которым она преподавала японский.

О том, что она должна продолжить писать и рассказывать о Маньчжоу-Го, прекрасном крае, которому необходимо служить, не жалея сил.

Она принесет больше пользы здесь, в Харбине, а не в тени Хадзимэ, в заточении на далекой военной базе рядом с женами других офицеров. Это никак не помешает попыткам зачать ребенка во время поездок Хадзимэ в Харбин.

Она нежно пригладила воротник гимнастерки мужа.

– Не волнуйся за меня, – сказала она, придав голосу как можно больше твердости. – Все будет хорошо, обещаю.

* * *

Спустя несколько дней после отъезда Хадзимэ Хироми принесли сверток. Черная блестящая лакированная коробочка, а к ней – записка из нескольких строк, написанных элегантным почерком: «Дорогая госпожа Такеши, желаю скорейшего выздоровления. Юйжэнь Айсинь Гъоро».

Хироми с любопытством открыла коробочку. К глазам подступили слезы.

Намагаси.

Сколько же она не ела традиционные сладости из своего родного города, Канадзавы? Настоящие шедевры – форма и узоры на них менялись в зависимости от сезона. Десерты напоминали творение ювелира. Из крошечных кубиков лилового и нежно-зеленого желе были собраны цветки гортензии, символа грядущего июня. Хироми насчитала семь цветков; цифра семь считалась добрым предзнаменованием.

Когда она была ребенком, ее родители покупали намагаси по праздникам. Слюнки у нее текли уже от их вида – изысканной красоты, нежного аромата красных бобов, мягкой текстуры на ладони. Она смаковала их не торопясь, они таяли под языком, пока по телу не разольется сладкая нега.

Хироми уплела сладости одну за другой, проглотив их с несвойственным ей аппетитом. Когда исчез последний цветок гортензии, в отражении на дне коробки, словно в зеркале из обсидиана, она увидела собственное лицо. Она еще дожевывала, щеки были набиты, а на лице – омерзительное выражение довольства. Ее сокрушило осознание собственного ничтожества. Она лакомилась сладостями.

Хотя только что потеряла ребенка.

Хотя Хадзимэ трудится не покладая рук.

Хотя героическому японскому народу продолжают урезать паек. Сладости и выпечка исчезли с прилавков булочных уже очень давно. В начале Тихоокеанской войны еще удавалось найти тоненькие, словно лист бумаги, кусочки хлеба, украшенные еще более тонюсенькими кусочками китовой ветчины. Затем на хлеб стали намазывать пасту из красных бобов, а китовая ветчина совсем пропала с прилавков. Когда в январе она уезжала из Японии, малейший рисовый шарик считался недоступной роскошью.

Что касается армий, которые сражались в непроходимых джунглях Южной Азии, она не смела даже представить, из чего состоял их рацион.

Резким движением она захлопнула коробку.

Юна

Киото, май 1993 года

В дверь звонят. Я пытаюсь не реагировать, но продолжают безжалостно трезвонить, а затем настойчиво стучать.

Я смотрю в глазок. На слабоосвещенной лестничной клетке стоит мужчина с малышом в коляске. Должно быть, это ошибка.

Кажется, гость понимает, что я молча стою за дверью. Он подходит к глазку и четко произносит:

– Юна?

Тишина. Затем:

– Юна? Я Ёити, муж Аматэрасу.

Внимательный взгляд на моего гостя через крошечный дверной глазок подтверждает, что это тот самый мужчина, который сопровождал Аму в больницу. Но теперь он ведет себя иначе. Он кажется смелее, чем при первой встрече, а тот факт, что он зовет меня по имени, а не «доктором», проясняет наши семейные узы, хотя обретены они были недавно.

Мой взгляд скользит от него к малышу, который дрыгает ножками под льняным покрывалом. Я вспоминаю пятна от еды на блузке сестры в прошлую нашу встречу. Значит, у Амы и Ёити есть ребенок? Горло сжимается. Я столько не знаю о жизни сестры.

Десять лет назад, в период невыносимого одиночества и ностальгии, я наняла частного детектива. От него я и узнала, что Ама стала именитым фотографом, что ее работы выставляются за границей. В то время никакого мужа на горизонте не было, и уж тем более ребенка.

Моя сестра, человек прогрессистских взглядов, старалась запечатлеть будни людей, оказавшихся на обочине японского экономического чуда. Конечно, она была на стороне буракуминов[10]. Люди наподобие индийских неприкасаемых оставались жертвами всевозможных дискриминаций, несмотря на официальную отмену кастовой системы в конце XIX века. Благодаря Аме их борьба за жизнь получила большой резонанс в СМИ и подтолкнула правительство прервать бездействие и запустить программу реконструкции трущоб, где теснились буракумины.

Фотографии Амы обессмертили также матерей-одиночек, вынужденных работать ночными хостес в жалких барах, чтобы свести концы с концами, бомжей в картонных домиках и больных проказой, запертых в лепрозориях, смахивающих на тюрьмы.

Я ощутила сильную гордость – ведь она была верна своим подростковым принципам, – а также собственную посредственность. Я написала ей множество писем с объяснениями, насколько я сожалею. Она не ответила ни на одно.

– Мне нужно с вами поговорить, – настаивает муж Амы.

Перед тем как покинуть больницу, я позвонила Аме, чтобы объяснить ей, что наши стволовые клетки несовместимы и что я не смогу стать донором костного мозга. Естественно, я ничего не сказала ей об остальном. Она ответила, что это неважно. От звука ее угрюмого покорного голоса чувство вины, которое я носила в себе все эти годы, стало тяжелее. Мы найдем другое решение, убедила ее я. Иначе и быть не может.

Приоткрываю дверь, что-то бормоча, краснея от стыда, чувствуя, что от меня за версту разит алкоголем и депрессией:

– Мне искренне жаль, но я не могу…

Как раз в этот момент малыш вопит.

– Вы позволите? – говорит муж Амы, бросив на меня умоляющий взгляд. – Хорошо бы сменить ему подгузник, а на лестничной клетке это немного затруднительно.

– Пожалуйста, – неохотно киваю я, отступив в сторону, чтобы они могли войти.

Я смущаюсь из-за беспорядка, царящего в квартире, и нагромождений пустых бутылок то тут то там. Ёити остается невозмутим. Он быстро снимает обувь. Затем ловко и умело, чему я могу только позавидовать, он вынимает пеленку из коляски, стелет ее на диванчик, а сверху кладет ребенка.

Стоит Ёити начать вытирать малышу попу, как тот успокаивается. У ребенка восхитительные миндалевидные глаза и забавный серьезный вид, из-за которого новорожденные похожи на мудрых старичков. Я невольно улыбаюсь.

Ёити ловит мой взгляд и тоже улыбается:

– Кензо, – шепчет он, – скажи привет тете Юне.

Тетя Юна. Значит, малыш – сын Амы. Которой в этом году исполнилось сорок восемь…

Взяв ребенка на руки, Ёити целует его маленькие пухлые щечки.

– Кензо – наша последняя надежда. – Он словно прочел мои мысли. – Аме не удавалось забеременеть естественным путем. Нам посчастливилось его усыновить спустя долгие годы ожидания.

Еще несколько дней назад новость о позднем материнстве наполнила бы меня надеждой. Но сегодня она напоминает мне, что эта радость не для меня. Разве я могу даже помыслить об усыновлении, ведь через пару лет СПИД истерзает мое тело? Стоит этой мысли появиться в голове, как мне становится стыдно. Мне грустно от того, что невинный малыш, сосущий палец, пока его качает папа, может вырасти без мамы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Река на северо-востоке Китая, правый приток Амура.

2

Северная провинция Китая, аннексированная японской армией в 1931 году и преобразованная в подконтрольное Японии государство.

3

В империалистической Японии другие азиатские народы считались отдельными «расами», отличными от «японской расы».

4

Дворцовый комплекс в Пекине, главный дворцовый комплекс китайских императоров начиная с династии Мин и до конца династии Цин, то есть с 1420 по 1912 год.

5

Разновидность японской закусочной.

6

Нечто среднее между денежным игровым автоматом и пинболом.

7

Общественная баня в Японии.

8

Человеческие лейкоцитарные антигены. При трансплантации костного мозга антигены HLA донора и пациента должны совпадать.

9

Алтарь, посвященный предкам семьи.

10

Каста исключенных из японского общества людей; ее представители занимались «нечистыми» профессиями: кожевенным делом, разделкой мяса, похоронными церемониями.