Хаос волшебста или Холмс не придет

Ольга Дорошенко

Хаос волшебста или Холмс не придет

ПРОЛОГ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ЗНАЛ ВСЁ

Из дневника доктора Ватсона:

«Сегодня я написал письмо. В

Москву. Женщине, о которой писали

в газете. Говорят, её голос творит

странные вещи. Я не верю в

странные вещи. Но я уже не верю и

в обычные. Поэтому пишу».

Говорят, если достаточно долгоразгадывать загадки, однажды ты разгадаешь и самого себя. И это,как правило, не радует.

Когда-то Лондон был столицей преступлений. Туман скрывал убийц, кэбы увозили похитителей, а дворецкие врали с такой виртуозностью, что даже Скотланд-Ярд аплодировал. И в центре этого хаоса стоял он — Шерлок Холмс. Человек, для которого мир был открытой книгой, напечатанной крупным шрифтом.

Теперь Лондон был столицей предсказуемости. Преступления шли по расписанию: ревнивый муж — понедельник, жадный наследник — среда. К воскресенью Холмс уже знал, что произойдёт в следующий понедельник. Не потому, что был гением. Просто всё это уже было.

Мориарти, его вечный противник, ушёл на пенсию. Прислал открытку: «Дорогой Холмс, я устал. Преступность стала скучной. Даже злодеи теперь читают инструкции. Ваш, Джеймс (бывший Наполеон преступного мира, ныне — садовод)».

Ватсон всё ещё приходил. Но его блокнот был девственно чист. Однажды он написал: «Сегодня Холмс разгадал преступление до того, как оно произошло. Преступник, узнав об этом, решил не совершать преступления. Дело закрыто, не начавшись». И закрыл блокнот. Надолго.

Холмс больше не играл на скрипке. Он сидел в своем кресле на Бейкер-стрит, 221б, и смотрел в потолок, на котором не было ни одной трещины. Иногда он их пересчитывал. Всегда получался ноль. Однажды он попытался нарисовать трещину карандашом — и стёр её через минуту. Слишком легко. Слишком предсказуемо.

Миссис Хадсон вела учёт изюма — на всякий случай, если вдруг кто-то придёт. Никто не приходил. Изюм лежал в банке и грустил. Она пересчитывала его каждую неделю. Количество не менялось. Она записывала это в тот же блокнот, в который записывала, что Холмс не выходил из комнаты. Это был её способ замечать время.

Однажды, разбирая старые бумаги, Ватсон наткнулся на заметку в «Таймс». Трёхмесячной давности. О «феномене из Москвы»: актриса, чей голос вызывал необъяснимые резонансы. Газета поместила это в раздел курьёзов. Но Ватсон, старый военный врач, умел читать между строк. Он написал письмо. В Москву. На деревню дедушке. Ответа он не ждал.

Ватсон запечатал конверт сургучом и задумался. Письмо уйдёт утром. Если вообще уйдёт. Он не был уверен, что адрес существует.

За окном послышались шаги. Он выглянул. На улице никого не было. Только туман и мокрый камень. Но на подоконнике лежала лаванда — веточка, которой там не было утром.

«Показалось», — подумал он и убрал письмо в карман.

Прошло три месяца. И однажды утром на Бейкер-стрит, 221б, в доме, где уже три года ничего не происходило, раздался грохот.

Ватсон поднялся, не донеся ложку до рта, и вышел в прихожую.

Там, из каминной трубы, чихая и отплёвываясь сажей, вывалилось нечто среднее между ослом и ангелом. На спине сидела женщина в чёрном платье, вцепившись в шерсть побелевшими пальцами.

Ну вот. Опять чужой дом. Опять пыль. И что, если в этот раз не получится? Ты ведь даже не знаешь, что тут сломалось— фыркнул внутренний голос.

— Освальд, — сказала она, — если ты ещё раз решишь, что камин — это портал, я сдам тебя в зоопарк. В секцию «неопознанное, но очень раздражающее».

— Мяу, — ответил осёл и начал вылизывать сажу с крыла.

На шум вышла миссис Хадсон. В руках она держала кочергу — не потому что собиралась защищаться, а потому что «всегда держу, когда в доме что-то падает». Увидев крылатое существо, она перекрестилась — торопливо, но с достоинством — а потом, переведя дух, спросила:

— Он ест овёс или предпочитает что-то более изысканное?

Женщина слезла с осла, отряхнула платье, огляделась.

— Доктор Ватсон? — сказала она. — Я получила ваше письмо.

Ватсон открыл рот, закрыл, потом открыл снова. Освальд, сидящий на полу с сумкой в зубах, издал короткое «мяу» — и это было единственное, что имело смысл во всей сцене.

Ватсон закрыл рот. И кивнул.

Наверху, в гостиной, кто-то скрипнул креслом. Холмс не встал. Но он перестал считать трещины. И впервые за три года посмотрел не на потолок, а в сторону двери.

ГЛАВА 1. ДОМ, В КОТОРОМ НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИТ

Из дневника доктора Ватсона:

«Сегодня Холмс встал. Съел тост.

Сказал мне, что я неправильно

держу ложку. Прогресс?»

Дом на Бейкер-стрит пах пылью и старым деревом. Пыль была не бытовая, а метафизическая. Она оседала на вещах, потому что вещи давно никто не тревожил. На каминной полке стояли часы, которые не ходили три года. Ватсон их заводил каждое утро. Они всё равно останавливались. Это был их способ участвовать в жизни дома.

Алиса чихнула.

— Будьте здоровы, — автоматически сказал Ватсон и осёкся.

В этом доме уже несколько лет не желали здоровья, — отметил внутренний голос. — Ты только что внесла в интерьер немного жизни.

В воздухе, под пылью, угадывался запах лаванды. Слабый. Чужой. Но знакомый.

Ватсон стоял в прихожей, всё ещё не веря в то, что произошло. Женщина с ослом. Которая прилетела через камин. Которая знает его имя.

— Доктор Ватсон, — сказала Алиса, отряхивая с рукава сажу, — я понимаю, что мой способ прибытия вызывает вопросы. Но, возможно, есть место, где мы могли бы поговорить? До того, как я встречусь с вашим другом?

Ватсон перевёл взгляд на дверь гостиной. Потом на Алису. Потом на Освальда, который уже начал исследовать прихожую с видом профессионального инспектора.

— Сюда, — сказал он, беря её за локоть. — Он не должен слышать.

Он увёл её вглубь прихожей, подальше от гостиной. Там, в небольшом закутке, где стоял старый столик и висело зеркало в потёртой раме, он остановился.

Освальд в прихожей уже успел понюхать вешалку, изучить трость Ватсона и теперь стоял у двери в гостиную, склонив голову набок, как будто слушал.

— Простите за эту таинственность, — сказал Ватсон. — Но если он услышит, что я собираюсь показать, он... он сделает вид, что ему всё равно. А мне нужно, чтобы вы знали правду. До того, как войдёте.

Он сунул руку в карман и вынул потрёпанный блокнот.

— Прежде чем вы с ним заговорите... прочтите. Не весь. Хотя бы вот здесь.

Алиса заметила, что у него дрожат руки. Она пробежала глазами: «Он дважды поправил мою ложку. Потом сказал, что я держу её как человек, который не хочет есть. Неправда. Я просто не хочу есть в тишине.» Потом пролистнула дальше. «Вторник. Ничего не произошло. Среда. Тоже. Четверг. Холмс переставил скрипку. Причина неясна». И ещё несколько страниц — пока не дошла до фразы, от которой что-то тихо перевернулось внутри: «Я больше не знаю, зачем пишу это».

Ну и зачем ты это читаешь? Хочешь спасти его? С чего ты взяла, что у тебя получится?— влез внутренний голос.

Алиса закрыла блокнот. Подержала его в руках. Потом хотела вернуть Ватсону, но почему-то оставила.

— Вы не просто летописец, — тихо сказала она. — Вы — свидетель. Тот, кто видит, когда все остальные отвернулись.

Ватсон моргнул. Кажется, ему никто никогда не говорил, что он важен.

Он открыл было рот — то ли поблагодарить, то ли возразить, — но не смог. Просто кивнул.

— Он не любит, когда его жалеют, — предупредил он наконец.

— Я не собираюсь его жалеть.

Она вошла в гостиную.

Холмс сидел в кресле спиной ко всем. На подлокотнике лежала скрипка. Струны заржавели. Он держал её рядом, но не играл. Свет из окна падал на его плечи, на тёмные волосы, на неподвижные руки, лежавшие на подлокотниках. Он не обернулся.

— Мадам, — произнёс он, — ваш транспорт мяукает. Это симптом.

Из коридора донеслось громкое, обиженное «мяу».

— Мой транспорт мяукает уже полторы книги, — ответила Алиса. — Это не симптом. Это характер.

Она опустилась в кресло напротив. Не на краешек — полностью. Ватсон остался у двери.

— Меня вызвал доктор Ватсон, — сказала Алиса. — По причинам, которые он не сформулировал.

Ватсон кашлянул.

— Я прочитал о вашем методе...

— И подумали, что ваш друг нуждается в помощи, но не знает, как попросить, — закончила Алиса. — Или не хочет.

Холмс издал звук — нечто среднее между фырканьем и смешком.

— Мадам, я не нуждаюсь в помощи. Я нуждаюсь в загадке. В чём-то, что требует усилия.

— Значит, вы жалуетесь, что слишком умны?

— Я констатирую факт.

Алиса положила блокнот Ватсона на стол. Холмс не повернулся, но она заметила, как чуть дрогнули его пальцы.

— Вы не скучаете, — сказала она. — Вы боитесь.

Тишина. Ватсон замер у двери. В камине потрескивало полено.

Ты только что сказала это вслух, — отметил внутренний голос. — Поздравляю. Либо встряхнешь, либо выгонит.

— Простите? — голос Холмса стал на полтона ниже.

— Вы боитесь, что больше никогда не встретите достойную загадку. Что мир стал для вас слишком простым. Что вы стали не нужны. — Она сделала паузу. — Вы не устали. Вы испуганы. Это разные вещи.

Холмс повернулся.

Впервые за весь разговор.

Его глаза — светлые, острые — изучали её с холодным любопытством. Но в них не было надменности. Было что-то другое. Что-то, что он прятал.

Он смотрит на тебя, будто ты — первая за три года загадка, у которой нет очевидного решения, — влез внутренний зануда. — Но не обольщайся.

— Вы читали дневник, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да.

— И решили, что сможете меня разгадать?

— Я не пытаюсь вас разгадать. Я пытаюсь понять.

Он смотрел на неё долго. Потом произнёс:

— Миссис Хадсон, чай.

За дверью послышалось тихое, сдавленное «ах!». Миссис Хадсон, которая всегда была за дверью, когда в доме происходило что-то важное, не поверила своим ушам.

— И без паслёновых, — добавил Холмс. — Я хочу знать, что в нём.

Он перевёл взгляд на Алису.

— И что вы предлагаете?

В голосе не было любопытства. Был вызов.

— Понаблюдать. Поговорить. Не с вами. С Лондоном. С домом. С людьми, которые вас окружают. А вы можете продолжать смотреть в потолок.

— Потолок идеален. В нём нет трещин.

— Вот именно, — сказала Алиса.

И вышла.

Алиса уже была в прихожей, когда услышала шаги.

Тихие. Неспешные. Так не ходят те, кто три года сидел в кресле.

Где-то под ногой Холмса скрипнула половица — та самая, которую три года не касалась его нога. Звук был короткий, но в тишине дома он прозвучал как выстрел.

Не оборачивайся, — сказал внутренний голос. — Не дай ему увидеть, что ты удивлена.

Холмс остановился в дверях гостиной.

— Мадам, — сказал он. — Вы не из Лондона. Не из этого мира. Возможно, не из этого века. Я ошибаюсь?

Алиса обернулась.

А он быстрый, — отметил внутренний голос.

— Не ошибаетесь.

Он смотрел на неё. Свет из гостиной падал на его лицо.

— Это первый раз за три года, — сказал он, — когда я не могу предсказать, что будет дальше.

Потом добавил — тише, но отчётливо:

— И вы не первая, кого сюда прислали.

Алиса замерла.

Он сказал это без паузы. Значит, ждал. Или просто решил проверить, как быстро ты сломаешься. Расслабься. Те, кто был до тебя, явно не справились. Или не дошли.

Он развернулся и ушёл в гостиную. Шаги стихли.

Ватсон, стоявший на лестнице, беззвучно открыл рот. Потом достал блокнот и записал:

«Он признался, что не может предсказать. Это не было жалобой. Это было признанием. А ещё она сказала, что я важен. И что потолок слишком идеален. Не понимаю, что из этого более странно».

Алиса вышла на крыльцо — и в этот момент начался дождь. Мелкий, лондонский, тот, что не льёт, а висит в воздухе. Будто весь город плакал, но очень сдержанно, по-английски.

На ступеньке лежала веточка лаванды. Сухая, перевязанная ниткой.

Алиса подняла её. Поднесла к лицу. Запах был слабый, но знакомый. Тот же, что и в прихожей.

Кто-то знал, что ты придёшь, — тихо сказал внутренний голос.

На крылье сидел Освальд, пытаясь держать ложку так, чтобы её не было видно.

— Ты её утащил? — спросила Алиса.

— Она блестела, — ответил Освальд. — Я не удержался.

— Ты знаешь, что это ложка?

— Да. Но в этом доме даже ложки имеют значение. Всё имеет значение. Это место, где даже пыль — улика.

Дверь за спиной скрипнула. Миссис Хадсон выглянула на крыльцо, увидела ложку за спиной Освальда, вздохнула и сказала:

— Оставьте себе. У меня их много.

Освальд выпрямился с достоинством.

— Я назову её...

Он не договорил. Миссис Хадсон уже скрылась в доме.

Алиса посмотрела на окна второго этажа. В одном из них горел свет. И ей показалось, что в стекле — едва заметная, тонкая, как волосок, трещина. Которой не было утром.

Идеальный потолок, — отметил внутренний голос. — А на окне — трещина. Значит, ты всё-таки что-то сдвинула.

Она улыбнулась и шагнула в дождь.

ГЛАВА 2. ГОСТЬЯ, КОТОРАЯ ЗАДАЁТ ВОПРОСЫ

Из дневника доктора Ватсона:

«Миссис Хадсон сегодня улыбнулась.

Впервые за полгода. Причина: Алиса

спросила рецепт отвара. И

добавила,что у неё была знакомая

фея, которая тоже думала, что её

магия никому не нужна. Миссис

Хадсон заплакала. Но это были

хорошие слёзы. Кажется.

Она не планировала возвращаться. Но дождь усилился, и из приоткрытой двери донёсся голос Ватсона: «Мисс Алиса, вы промокнете». Она не стала спорить. Освальд уже сидел на кухне — миссис Хадсон почему-то кормила его изюмом. Он выглядел так, будто был здесь всю жизнь.

Ночь она провела в гостевой комнате. Лондон за окном шумел, но не мешал. Дом дышал иначе, чем днём. Тише. Осторожнее. Будто принюхивался к новой гостье. Или проверял, не принесла ли она с собой новых трещин.

Когда она открыла глаза, внутренний голос уже ждал:

Вчера ты шагнула в дождь. Сегодня проснулась в чужой постели. Похоже, твой внутренний компас опять решил, что дом — это не место, а люди.

Она улыбнулась и встала.

Утром, спустившись на кухню, она застала миссис Хадсон у плиты и Освальда, который сидел на стуле, изучая стоящую перед ним тарелку с овсом. Рядом, прислонённая к стене, стояла кочерга. Чумазая. С явными следами недавнего применения. Освальд делал вид, что кочерги не существует. Это была его новая тактика: если не смотреть на вещь, она перестаёт быть уликой.

— Изюм, — сказал Освальд, не поднимая морды от тарелки. — Я уже говорил.

— Хорошо, — вздохнула миссис Хадсон. — Изюм так изюм.

Она перевела взгляд на Алису и улыбнулась. Не как вчера — ошарашенно, а как человек, который уже перестал удивляться и начал принимать.

— Доброе утро, мисс Алиса, чай будете?

— Буду. И спасибо, что не выгнали нас вчера.

— Я тридцать лет живу с гением, — ответила миссис Хадсон, ставя чайник. — Вы — не самое странное, что входило в этот дом. Просто самое мяукающее.

Освальд фыркнул, но промолчал.

Алиса посмотрела на кочергу. Потом на Освальда. Потом снова на кочергу.

— Он опять полез в дымоход, — сказала миссис Хадсон, перехватив взгляд Алисы. — Сам вылез. Гордый.

— Я не гордый, я самостоятельный, — фыркнул Освальд. — А в дымоходе темно. Но это не самое тёмное место, в котором я бывал.

Кухня была маленькой, тёплой и пахла сушёными травами. На полках стояли банки с надписями: «От мигрени», «Для бодрости», «Успокаивающий 3 (Холмсу не давать)».

Алиса посмотрела на банку. Потом на миссис Хадсон.

— Почему не давать Холмсу?

Миссис Хадсон опустила руки. Пальцы её дрогнули. Она взяла банку, погладила её, как живую.

— Потому что он его выливает. Говорит, что я порчу ингредиенты. Что мои отвары — улики низкого качества. Знаете, каково это — тридцать лет готовить для человека, а потом узнать, что ты для него — улика низкого качества?

Не перебивай, — одёрнул внутренний голос. — Она тридцать лет ждала. А ты со своей помощью можешь всё испортить.

Алиса взяла банку, открыла, вдохнула. Мята. Мелисса. Чуть-чуть лаванды. Никакого криминала. Только забота.

— Знаете, миссис Хадсон, — сказала она наконец, —у меня была одна знакомая... фея. Она тоже думала, что её магия никому не нужна. А потом оказалось — нужна. Просто тем, кто не кричит о своей боли. Тем, кто молчит.

Миссис Хадсон подняла глаза.

— Вы думаете, он... молчит?

— Думаю, он просто отвык.

Миссис Хадсон ничего не ответила. Она молча налила Алисе чай. И положила в чашку изюм.

В дверях возник Ватсон. Он кашлянул.

— Простите, что прерываю. Лестрейд пришёл. Говорит, у него дело.

— Дело? — Алиса удивлённо подняла бровь. — Мне сказали, преступлений больше нет.

— Их и нет, — сказал Ватсон, и в его голосе смешались ирония и грусть. — Но он принёс кое-что ещё. Какую-то вещь. Говорит, из старого дома.

Алиса переглянулась с миссис Хадсон.

— Ключ. Старый. Говорит, не подходит ни к одной двери.

Алиса поставила чашку.

— Пойдёмте.

Ключ, который не подходит ни к одной двери, — отметил внутренний голос. — Наконец-то что-то интересное. Или очередная шляпа, только в профиль.

ГЛАВА 3. КРАЖА ШЛЯПЫ, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Из дневника доктора

Ватсона: «Лестрейд принёс дело о

краже шляпы. И ключ. Холмс

разгадал дело, не вставая с

кресла. Алиса сказала, что это не

расследование, а «взаимное

притворство». Лестрейд

заплакал. Я не знаю, что

записывать».

Они вышли в гостиную. Освальд остался на кухне — дожевать изюм и делать вид, что его не интересует, что происходит в доме. Притворялся он плохо.

Лестрейд уже стоял там — в своём неизменном котелке, который он теребил, как спасательный круг. В руке он держал небольшой свёрток.

— Так вы и есть та самая гостья? — спросил он.

— Да, — сказал Ватсон. — Та самая.

— И она уже разговаривала с Холмсом?

— Да.

— И он... — Лестрейд запнулся, подбирая слово, — ...отреагировал?

Ватсон открыл блокнот и прочитал вслух:

— Он признался, что не может предсказать. Это не было жалобой. Это было признанием.

Алиса бросила взгляд на Ватсона. Тот не отвёл глаз.

Он записал это, — подумала она. — Значит, это важно.

Лестрейд перевёл взгляд на Алису. В его глазах было что-то среднее между надеждой и священным ужасом.

— Вчера вечером, — сказал он тихо, — Холмс попросил у миссис Хадсон чай. Впервые за год. Я узнал об этом от констебля, которому рассказала молочница, которой миссис Хадсон сказала: «Он попросил чай. И не вылил». Весь Лондон уже знает.

Новости в этом городе распространяются быстрее, чем ты досчитаешь до трёх, — отметил внутренний голос — Возможно, к вечеру о тебе сложат балладу. Незнакомка, которая напоила гения чаем. Если добавить дракона — будет бестселлер.

— И всё же, — сказала Алиса, — вы пришли не за этим.

Лестрейд помялся. Потом выдохнул:

— У меня дело. Кража. Среди бела дня. На Гайд-стрит.

Из кресла, не поворачиваясь, раздался голос Холмса:

— Шляпа. Котелок. Серый. Владелец — клерк из Сити, сорок два года, левый рукав сюртука протёрт сильнее правого, на обуви — следы глины. Шляпу украли не из корысти. Из хулиганства. Ищите среди подростков. Дело закрыто.

Лестрейд вздрогнул.

Если он сейчас ещё и скажет, как звали подростка, — подумала Алиса, — я вызову экзорциста.

— Можно вас на кухню, инспектор? — тихо спросила она.

На кухне Лестрейд сел — и вдруг закрыл лицо руками. Он всё ещё сжимал котелок, кно уже не как спасательный круг, а как щит.

— Я не могу больше, — сказал он. — Я прихожу к нему с делами, которых нет. Придумываю. Потому что если у Холмса не будет дел, он угаснет. А я не могу на это смотреть.

— Расскажите мне про последнее настоящее дело.

Он поднял глаза — красные, усталые.

— Три года назад. Убийство в порту. Холмс приехал, посмотрел, сказал: «Второй грузчик, ревность, нож в спине». И уехал. Он даже не вышел из кэба. И тогда я понял: всё. Конец. Если можно разгадать убийство, не выходя из кэба, — зачем вообще полиция?

— А зачем вам полиция?

Он посмотрел на неё так, будто она спросила, зачем дышать.

Сейчас он скажет то, что никогда не говорил вслух, — тихо сказал внутренний голос.

— Чтобы защищать. Помогать. Быть...

— Быть нужным, — закончила Алиса. — Как Холмс. Как Ватсон. Как миссис Хадсон. Вы все боитесь одного и того же: что ваши роли кончились. А новых никто не предложил.

В этот момент Алиса заметила, что дверь на лестницу приоткрыта. Она не была открыта, когда они заходили.

Она не подала виду.

На пороге кухни возник Холмс. Он стоял, прислонившись к косяку — не как человек, который подслушивает, а как человек, который ждал правильного момента, чтобы войти. Сколько он слышал? По лицу невозможно было понять.

— Лестрейд, — сказал он. — Шляпа. Это ведь была ваша шляпа, не так ли?

Он, конечно, гений, — отметил внутренний голос. — Но как же раздражает, когда он прав.

Инспектор вздрогнул.

— Откуда вы...

— Вы слишком нервничали. Слишком много деталей. Так стараются, когда врут. Вы пришли не с преступлением. Вы пришли, потому что вам одиноко.

Тишина. Миссис Хадсон перестала наливать чай. Ватсон замер в дверях. Освальд, спавший под столом, приоткрыл один глаз.

— Да, — тихо сказал Лестрейд. — Да, чёрт возьми. Мне одиноко. Нам всем одиноко. А вы, Холмс, сидите тут и делаете вид, что это не так.

Холмс молчал. Потом произнёс:

— Я тоже не знаю, что с этим делать. Никогда не знал. Поэтому я разгадывал преступления. Это было проще.

Он вышел.

В тишине, которая наступила, Алиса услышала, как наверху скрипнула половица. Он не ушёл в свою комнату. Он остановился на лестнице.

Ватсон записал в блокноте: «Сегодня Холмс сказал: Я не знаю. Не о преступлении. О чувствах. Лестрейд заплакал. Я тоже. Кажется, это теперь часть нашей жизни. Странная. Но наша».

— Вот, — сказал он, протягивая Алисе свёрток. — Я принёс это не из-за Холмса. Я принёс это вам.

Алиса развернула свёрток.

Внутри лежал старый ключ. Тяжёлый. Холодный. С выгравированной буквой «W».

— Его нашли в доме, где три года назад было убийство. Он не подходит ни к одной двери. Холмс тогда сказал: «Это просто ключ». И выбросил. А я подобрал. Не знаю, зачем.

Алиса взяла ключ. Он был ледяным.

Ключ без двери. Отлично. Тебе только загадок и не хватало. Мало было Холмса.— психанул внутренний голос.

— Можно я оставлю его себе? — спросила Алиса.

Лестрейд кивнул.

— Это лучше, чем в участке. Там он мешал. Как заноза.

Вечером Алиса сидела с Лестрейдом, Ватсоном и миссис Хадсон на кухне. Освальд спал под столом.

— Вы все играете роли, — сказала Алиса. — Детектив. Помощник. Полицейский. Хозяйка. Вы думаете, что без роли исчезнете. Но это не так. Можно жить иначе. Не по шаблону. Не по роли. А просто быть. Сложным. Нелогичным.

— И как это — быть? — тихо спросил Лестрейд.

— Страшно. Но не так страшно, как одиночество.

Миссис Хадсон налила ещё чаю. И положила в чашку Лестрейда изюм.

Ватсон записал что-то в блокнот.

Освальд всхрапнул — и пробормотал во сне:

— Изюм...

На лестнице чуть слышно скрипнула половица.

А в гостиной, на столе, лежала ложка. Та, которую Освальд так и не успел назвать. Она блестела в полумраке. И, кажется, ждала.

ГЛАВА 4. ВИЗИТ ПРОФЕССОРА

Из дневника доктора

Ватсона:«Сегодня к Алисе приходил

посетитель. Я не видел его лица,

но слышал голос. Низкий.

Вкрадчивый. Папоротник в её

комнате дрожал. У меня нехорошее

предчувствие. Впрочем, у меня

всегда нехорошее предчувствие. Это

часть моей натуры».

Алиса устроилась в маленькой комнате на втором этаже — той, что миссис Хадсон когда-то сдавала «приличным молодым людям». Комната была узкой, как пенал, но в ней имелся камин, который не работал. Окно выходило на кирпичную стену соседнего дома, и свет сюда проникал рассеянный, серый, какой бывает только в Лондоне. На подоконник Алиса водрузила горшок с папоротником.

Папоротник она привезла из Леса. Не специально — Освальд, когда собирал её в дорогу, видимо, решил, что женщине в чужом мире нужен хоть какой-то знакомый организм, и сунул горшок в седельную сумку. Алиса не спортла. С тех пор растение жило на подоконнике, как молчаливый индикатор происходящего. Оно разворачивало листья, когда в комнату входил Ватсон, напрягалось при появлении Холмса и тянулось к миссис Хадсон, потому что она его поливала.