Кофе, джаз и белый лист: избранное

Её звали Ника. Владимир влюбился в неё с первого взгляда. Девушка с улыбкой Джаконды мелькнула среди спешащих прохожих на Аничковом мосту. Как видение, как стоп кадр. В одно мгновенье Владимир успел выделить её из всей толпы.

Она тоже что-то почувствовала, потому что вдруг обернулась и с удивлением посмотрела на него. Их взгляды встретились, и в городе не осталось больше никого, кроме неё и его, словно в песочных часах вмиг закончился песок.

Владимир прошёл весь мост прежде чем ясно понял, что хочет ещё раз увидеть свою незнакомку. Он испугался одной мысли, что больше никогда не увидит эту девушку. Владимир развернулся и пошёл обратно, ускоряя свой шаг. Они встретились на середине моста. Она тоже возвращалась ему навстречу и улыбалась. Такая удивительная! Такая красивая! Так они познакомились.

Она училась в финансовом институте на Фантанке, возле крылатых львов. Заканчивала аспирантуру. Первую встречу они отметили в ресторане "Якорь ".

Ника заявила, что умирает с голода и что он, Владимир, должен её накормить и спасти. Они много шутили и смеялись в тот вечер. И никак не могли расстаться. Время вдруг пошло совершенно по другому, в разы быстрее. Встреча продолжилась в её съёмной квартире. Они проговорили всю ночь. О родителях, о себе, о своих планах. Незаметно для них обоих, как-то само собой, эти планы сделались общими. Их тянуло друг к другу.

Браки заключаются на небесах, даже если ты и не фаталист. У бога тоже есть чувство юмора, и своё испытание - для каждого.

Утром они проснулись в объятиях друг друга, счастливые и с ощущением, что всегда знали друг друга и всегда были вместе.

- Мне так хорошо с тобой, - сказала она ему, - что даже страшно!

Ведь часто, когда любят так сильно-сильно, случается несчастье! Вспомни хотя-бы Ромео и Джульетту! От влюблённых исходит свет, который не спрячешь, а люди - злые и не прощают чужого счастья.

Если ты меня разлюбишь, я умру!

Владимир ответил:

- Об этом не беспокойся. Я буду любить тебя всегда, даже если у тебя вдруг вырастут птичьи лапы. И с птичьими лапами ты останешься самой любимой. И самой желанной!

- Это правда?! Ты не придумываешь?

- Правда! Ты самая любимая женщина на Земле!

И вот у них появился крошечный малыш. Их Вовка!

Когда ребёнок улыбался, у Владимира перехватывало дыхание. Он брал его на руки с любовью и нежностью, прежде ему неведомой. Вся жизнь этого маленького существа сейчас была в его руках! Это была его семечка секвойи.

Его чудо! У самого мощного дерева на планете, самая маленькая семечка, меньше укропного. Поражало, какая невероятная мощь скрыта до поры до времени в этой крошечной семечке. Так и младенец, уже таит весь потенциал своего рода, весь его генетический код. Поразительно!

- Ты моя маленькая семечка! - тихо шептал Владимир ребенку, который очень внимательно смотрел на него. - Ты мой комочек космической пыли! Ты моё продолжение! Моё маленькое солнышко! Я люблю тебя!

Ника называла Володю самым прекрасным из младенцев. Она говорила:

- Ты посмотри, все младенцы обыкновенные, а наш такой чудесный и уж точно, ни на кого не похож! А какой красивый!

- Весь в маму! - шутил в такие моменты Владимир.

Если ребенок рождается по любви, он всегда самый лучший из всех. Потому-что, самый любимый.

Ребенок был беспокойный, по ночам засыпал тяжело, часто и подолгу кричал. Супругам приходилось просыпаться, чтобы поочерёдно укачивать малыша. Когда тот наконец засыпал, Владимир на цыпочках укладывал его в кроватку.

Малыш улыбался во сне, трогательно посасывая соску. Его веки чуть подрагивали.

- Страшнее ребёнка зверя нет! - шутила Ника.

В одну из таких беспокойных ночей, Владимир проснулся как от крика ребенка, но тот спал. На кровати возле него сидела Ника, странная бледная и незнакомая.

- Что случилось? - спросил Владимир, интуитивно чувствуя неладное.

Ника энергично размахивала руками и шептала сбивчиво :

- Ты не понимаешь! Бедный, бедный Володя! Мне так жаль тебя! И мне очень страшно!

Владимир впервые не понимал, что происходит с Никой. Он растерялся:

- Родная, что случилось? Наверное, ты просто устала. Давай спать, пока ребенок не кричит.

На следующий день Владимир пришел с работы поздно. Ребёнок был у бабушки.

Его жена безучастно сидела на кровати и молча смотрела в одну точку. Лицо её за одну ночь обострилось и стало некрасивым как у Щелкунчика, почему-то подумалось Владимиру. На столе стояло ведро с картошкой, половина из которой была рассыпана по всей комнате.

Владимир оцепенел. Ему хотелось прекратить все происходящее, прервать как кошмарный сон. Он бросился к Нике, упал на колени и обнял её.

- Милая, что с тобой? Ты что?! Всё будет хорошо, потому-что я люблю тебя! Мы справимся, ведь у нас есть наш малыш, о котором мы должны позаботиться!

Владимир говорил и говорил, боясь остановиться, потому-что он вдруг понял, что случилось непоправимое. Он ещё не знал, что именно ... Предчувствуя неизбежность беды, он старался хотя-бы отсрочить её наступление.

Ему казалось, что если он сейчас не найдет нужных слов, то уже никогда и ничего нельзя будет исправить.

Ника никак не реагировала. Она вдруг встала с кровати и громко сказала:

- Ты не понимаешь! Картошка должна лежать ровно!

Пожилой доктор скорой помощи в белом халате с виноватым выражением на лице обьяснил, что роды спровоцировали болезнь шизофрении.

"К сожалению, это не лечится," - сказал он, - "триггером рано или поздно, могло стать всё, что угодно, если была предрасположенность. Болезнь до конца не изучена. Увы! Ваша супруга будет адекватная только в периоды ремиссии."

2

Конец августа выдался тёплым. Воздух был неподвижен, блестящие нити паутины — почти невесомы, а на зелёном газоне в парке лежали солнечные пятна. И только тяжёлые, налитые кровью гроздья рябины разрушали эту идиллию.

Владимир держал сына за ручку и вёл к площадке, к качелям. Мальчику исполнился год, но он всё ещё не говорил и вёл себя очень беспокойно. Ника приводила в пример Серафима Саровского, который молчал до пяти лет, а потом стал святым.

— Нужно время. И всё образуется!

Но время шло, а лучше не становилось. Владимир провёл полное обследование. Врачи установили диагноз, который прозвучал как приговор: ДЦП с эпизодами эпилепсии. Объяснить происхождение расстройства никто не мог.

Этот диагноз, как раскалённый гвоздь, засел в голове Владимира. Но он запретил себе думать, что это не лечится.

«Мы справимся!»

Он по-прежнему не разделял себя и Нику, считая их одним целым. И в горе, и в радости, в болезни и здравии... Только ответственности добавилось. В себе-то он был уверен на все сто.

Каждую неделю у мальчика случался приступ эпилепсии. Ребёнок вдруг закатывал глаза, сцеплял руки и рушился как подкошенный. Конвульсии длились недолго, но отнимали все силы. Часто после этого мальчик просто засыпал.

Смотреть на это стало для Владимира еженедельной пыткой. Его любовь срасталась с болью. Это было невыносимо.

Однажды приступ длился дольше обычного. Владимир испугался. Он схватил мальчика, обнял и стал целовать в белое лицо, сотрясаемое тиком.

«Только не умирай! — заклинал он про себя. — Только живи! Я люблю тебя! Любого люблю! Я всегда буду с тобой! Прошу тебя, живи! Только живи, моя семечка!»

Началось долгое хождение по врачам.

На приёме у педиатра Ника вела себя спокойно и даже вызывающе. Когда врач сказала, что им уже никто не поможет, потому что это «как если бы трамваем переехали», Ника назвала её полной дурой, ничего не смыслящей в медицине. Она пыталась убедить врачей, что помочь мальчику можно, и требовала исполнять клятву Гиппократа. Она делала это с обречённым упорством матери, выполняющей свой долг. Врачи скоро стали шарахаться от неё.

День за днём Ника изыскивала очередные новые способы помощи. Она стала обливать мальчика холодной водой по утрам и вечерам.

— Ведь вода обладает даром исцеления!

Правда, через месяц такой экзекуции Вовка уже сам бежал в ванну.

Владимир ушёл в неоплачиваемый отпуск и лёг с сыном в частную клинику, где лечение состояло из инъекций церебролизина в спазмированные мышцы при постоянном присутствии родителя. Во время болезненных процедур он держал мальчика на руках, пытаясь теплом своего тела хоть немного облегчить его страдания. Врач делал до тридцати уколов за сеанс, и ребёнок заходился криком. Для Владимира это стало тяжелейшим испытанием, личной Голгофой. Ему было бы легче принять всю боль на себя, но это было невозможно. После каждой процедуры он вытирал пот со лба и относил сына в кроватку.

— Ты молодчина у меня! Мы справимся! — шептал он.

Скорее даже, он произносил эти слова сам для себя.

Мальчик смотрел очень внимательно, словно всё понимал. В один из таких дней он внезапно схватил отца ручками и тихо сказал свои первые в жизни слова:

— Мама — дядя!

Потом было лечение стволовыми клетками и новое обследование, следующий подбор лекарств... Новые круги врачей и клиник. Теперь Владимир точно знал: нет ничего страшнее, чем наблюдать страдания своего ребёнка и быть не в состоянии никак ему помочь.

Ника по-прежнему оставалась для него самой привлекательной женщиной. Когда болезнь отступала, она становилась всё той же его родной Никой, которую он встретил на Аничковом мосту. Она ждала его с работы с улыбкой и всегда рассказывала о маленьких успехах сына:

— Мы сегодня долго гуляли, и он хорошо покушал и теперь сладко спит.