Ветреное

Юлия Борисова

Ветреное

Глава 1

Поезд ушёл. Последний вагон скрылся за соснами, и вместе с ним пропали все звуки, которые ещё напоминали о мире: гул колёс, дребезжание дверей, чей-то кашель из соседнего купе. Мирослава осталась одна на платформе — расчищенном пятачке асфальта между сугробами. Стоял конец февраля, но снег был по пояс. Она сделала шаг, под ногами хрустнуло, и снова стало тихо. Ни ветра, ни дальнего лая собаки, ни гула проводов.

Рядом находилось деревянное здание вокзала, давно слившееся со снегом. Табличка «Ветреное» держалась на одном гвозде. Мирослава достала телефон. Экран моргнул и тут же погас, разрядился ещё в поезде. Она тихо засмеялась. Именно этого она и хотела, когда покупала билет в самый конец карты: чтобы никто не дозвонился, чтобы она сама не смогла написать.

Внутри вокзала за стойкой спала женщина в меховой шапке, уронив голову на сложенные руки.

— Здравствуйте. Вы не подскажете, где мне найти метеостанцию?

Женщина подняла голову.

— Ты к Давиду?

— Да, сказали обратиться к нему.

— Ага. Значит, всё-таки приехала.

Она оглядела Мирославу, задержав взгляд на рюкзаке.

— Он на станции должен быть. Хотя мог уйти, в последнее время дел у него хватает.

— А далеко идти?

— По дороге прямо, мимо домов. Увидишь вышку - не промахнёшься. Там и станция. Если Давида не будет - спросишь у кого-нибудь, его тут все знают.

И снова уронила голову на руки. Мирослава вышла.

Дорога оказалась накатанной полосой между сугробами. С двух сторон её сжимали высокие сосны. Небо выглядело бледным, но чуть розовело на востоке. Мирослава шла, считая шаги. Это помогало не думать.

Сто тридцать два. Сто тридцать три. Сто тридцать четыре.

«Ещё немного», — говорил Денис каждый раз. А на следующий день покупал своей жене цветы. Мирослава верила ему годами, он обещал, что всё решит, что их с женой давно ничего не связывает. А потом она случайно увидела в его телефоне фотографию: Денис и его жена на фоне праздничной ёлки. Всё это время она ждала перемен, которых он даже не собирался добиваться.

Мирослава выдохнула. Пар вырвался изо рта и тут же исчез.

На двухсотом шаге показался дом. Небольшой, бревенчатый, с зелёной крышей и крыльцом, просевшим на правую сторону. Она постучала, но никто не открыл. Тогда постучала сильнее — дверь сама подалась внутрь.

— Простите? Есть кто?

Ответа не было, лишь из глубины комнаты доносилось мерное тиканье. На стене висели большие часы с кукушкой, которая, кажется, давно не вылетала. Мирослава заглянула внутрь. Пахло золой, старым деревом и ещё чем-то сладким — сушёными яблоками, наверное. На столе - одинокая кружка. В раковине - одна единственная тарелка.

Она не решилась заходить. Отошла от двери, села на ступеньку крыльца, положила рюкзак рядом. На перилах, в снегу, лежала веточка брусники. Свежая, с яркой красной ягодой. Посреди февраля, за Полярным кругом. Мирослава замерла, посреди заснеженного леса, это выглядело неуместно. Она протянула руку, дотронулась до листа. Тот оказался упругим, совсем не похожим на сухую ветку, пролежавшую на морозе.

Она убрала руку. Объяснение наверняка существовало, просто сейчас она не могла его придумать. И почему-то это не пугало.

— Ты где ходишь? — послышалось сбоку.

Голос низкий, спокойный. Ни раздражения, ни тепла. Мирослава обернулась и встала.

В нескольких шагах от крыльца стоял мужчина в тёмном пуховике. Вязанная шапка надвинутая на брови, неровно отросшая борода. Серые глаза смотрели внимательно, а в руках он держал ведро с углём.

— Ты кто? — спросил.

— Мирослава. Мне сказали, вы ключи дадите.

Он посмотрел на неё, а потом на открытую дверь. Мирослава почувствовала себя неловко.

— Я постучала. Дверь открылась, а внутри никого. Я не входила.

Мужчина поставил ведро на снег, достал из кармана связку ключей и снял один. Протянул ей, удерживая за кольцо.

— Твой дом дальше, за поворотом. — Он кивнул куда-то за спину. — Третий, если считать от метеостанции. Там печь, дрова в сарае. Воду будешь брать у меня. Я натаю.

— Спасибо.

Он поднял ведро и направился к дому. На пороге задержался, будто хотел что-то сказать, но передумал. Потом скрылся внутри.

Мирослава подняла свой рюкзак и пошла искать дом. За поворотом дорога уходила к лесу. Нужный дом стоял в стороне, небольшой и чуть потемневший от времени.

Глава 2

Третий дом оказался меньше, чем она ожидала. Комната — одна, плюс кухонный закуток. Печь в углу, чёрная, с прогоревшей дверцей. Окно выходило прямо на лес. Мебель: кровать с панцирной сеткой, продавленной посередине. Стол на трёх ножках — четвёртую заменяла книга в потрёпанной обложке. На стене висел календарь за прошлый год. Картинка с оленями. У одного оленя был оторван рог.

Мирослава поставила рюкзак на пол, достала спальник, расстелила на кровати. Потом вышла к сараю за дровами. Сарай оказался не заперт. Внутри пахло сухой щепой и мышами. Она взяла охапку, вернулась, запихнула поленья в печь. Спички нашлись в ящике стола — коробок, промокший с одного края, но внутри сухие.

Печь чихнула дымом, потом разгорелась. Мирослава села на табуретку. Что она здесь делает? Рисует? Сбежала?

В дверь постучали. Мирослава вздрогнула, встала, открыла.

На пороге стоял Давид — в той же тёмной куртке, без шапки. Волосы мокрые, прилипли ко лбу: на улице начался снег.

— Я ведро принёс, — сказал он, протягивая пустое оцинкованное ведро. — Снег растает через пару часов. Я тогда ещё приду. Вода будет.

Он развернулся и ушёл. Мирослава закрыла дверь. Через два часа. Она вдруг поняла, что не может вспомнить черты его лица. Только глаза. Серые.

«Правильно, — подумала она. — Незачем».

Она села рисовать. Штрих, другой. Уголь ломался под пальцами. Она посмотрела в окно — и на секунду ей показалось, что между соснами кто-то стоит. Не девочка. Взрослый. Высокий. Она вгляделась — пусто. Только снег падает.

Мирослава отвела взгляд. Посмотрела снова. Никого.

Но осадок остался.

Она натянула пуховик и вышла. Не прошло и получаса, как Давид ушёл.

Метеостанция стояла в двадцати метрах от его дома. Деревянная вышка, облезлая, лестница проржавела. Рядом — белая будка с приборами, похожая на скворечник, но наземная.

Дверь его дома была открыта. Внутри горел свет — жёлтый, скудный. Мирослава постучала в косяк.

— Входи, — сказал он из глубины.

Она шагнула внутрь. Здесь было почти так же пусто, как у неё. Кухня, стол, табуретки. На стене — полка с книгами. На подоконнике — герань. Живая, зелёная, посреди зимы.

Давид стоял у печи, помешивал что-то в кастрюле.

— Вода ещё не готова, — сказал, не оборачиваясь.

— Я не за этим.

Он повернулся, вопросительно поднял бровь. Мирослава молчала.

— Зачем пришла? — спросил он.

— Не знаю.

Он чуть качнул головой — не то усмехнулся, не то просто выдохнул.

— Здравствуй, — сказал.

— Здравствуй, Давид.

Он кивнул и вернулся к кастрюле. Мирослава смотрела, как он мешает суп. Движения неторопливые, привычные. На руке, когда он протянул её к соли, блеснули старые часы с потрескавшимся стеклом.

— Ты одна тут живёшь? — спросила она.

— Один.

— Не скучно?

Он выключил плиту, повернулся к ней.

— А тебе?

Она не ответила.

Он снял с гвоздя полотенце, вытер руки.

— Вода готова. Давай ведро.

Она вышла, принесла своё ведро с крыльца. Он перелил в него горячую воду — из кастрюли и большой кружки. Осторожно.

— На сегодня хватит. Завтра приходи в это же время.

— Спасибо.

Она взяла ведро за дужку, понесла к выходу.

— Мирослава.

Она обернулась. Давид стоял в проёме кухни, руки в карманах.

— Ты правда художница?

— Правда.

— Нарисуешь что-нибудь?

— Что?

— Не знаю. Что увидишь.

Она кивнула и вышла.

Ведро было тяжёлым. Дома она поставила его на стол, стянула пуховик. Достала блокнот, перелистнула лист со злыми штрихами. Начала рисовать его профиль — по памяти, с закрытыми глазами. Получилось не очень. Но что-то в этом рисунке было — от чего не отвести взгляд.

«Что увидишь», — повторила про себя.

Тишина. Снег за окном. Чьё-то присутствие — лёгкое, едва уловимое. Мирослава подняла голову. Никого. Но ей показалось — кто-то стоит за спиной и смотрит на рисунок. Она обернулась. Пусто. Только огонь в печи потрескивает и календарь с оленями на стене. У одного всё ещё не хватало рога.

Мирослава положила блокнот на стол, легла на кровать, накрылась спальником. Перед тем как закрыть глаза, увидела — на подоконнике снова лежит веточка брусники — та же самая. Ягода блестит в отблесках печи.

«Утром, — подумала она. — Утром посмотрю».