В поле выросли кресты

Маргарита Чижова

В поле выросли кресты

Глава 1. Июль

Резко зажмурившись от яркой вспышки, я застыла на мгновение.

А потом открыла глаза.

В ушах звенело и мне чудился запах горелой резины... Визг тормозов.

— Осторожнее, — буркнул муж из полутьмы.

— Что? — спросила я, силясь понять, почему так болит голова.

— Ты ударилась о притолоку. В другой раз будь осторожнее, — Муж навис надо мной, заслоняя свет, падающий из давно не мытого оконца. — Не тупи, Лиза. Пошли в внутрь, в избе хоть так мышами не воняет.

— Гарью... — прошептала я, шмыгнув носом. — Ты чувствуешь запах гари?

— Бабка попросила затопить баню. Пришлось таскать дрова. Нормальных у неё нет, только головешки от сгоревшего соседского дома.

Бабка... Мой разум уцепился за это слово, будто утопающий за брошенную ему верёвку.

Бажена Терентьевна. Новая картинка возникла перед глазами. Худое лицо старухи на потрескавшейся от времени чёрно-белой фотокарточке. Её сердитый взгляд намертво пригвождал, как железнодорожный костыль, загнанный по шляпку в еловую шпалу. Тонкие губы казались глубокой и кривой морщиной, пролёгшей под крючковатым носом. Из-под шерстяного платка выбивался клок седых волос.

Муж редко вспоминал о бабушке. Она жила в какой-то глухой деревушке, где оставались одни старики да пара дачников приезжала на лето. Отправляясь на заработки, отец привозил туда маленького Николая и поручал заботу о сыне Бажене Терентьевне.

Старуху не радовала навязанная обуза, поэтому внук развлекался как мог: бил палкой крапиву, дёргал сныть в огороде, доставал ракушки из озера и объедался земляникой.

— Разуйся и заходи, — Муж сбросил кроссовки на разлохмаченный по краям плетёный половик и, пригнувшись, шагнул в избу.

Я задержалась в сенях. Глаза привыкли к полумраку, и теперь я отчётливо видела паутину под застрехами драночной крыши, развешанные на верёвках пучки трав, лопаты и метлы в углу, вёдра и чугунки под массивной лавкой, покрытые толстым слоем пыли корзины на деревянных, вбитых в бревенчатые стены крючках.

«Зачем мы приехали сюда?» — эта мысль не давала мне покоя.

Сняв любимые туфли-лодочки, я взялась за ручку и потянула дверь на себя. Приземистая, сколоченная из толстых досок она будто вросла в стену и не пускала меня за порог.

— Эй! — крикнула я мужу. — Коля, помоги, пожалуйста!

В ответ не раздалось ни звука. Вокруг было слишком тихо. Ни слова не доносилось из избы, не звенели насекомые в сенях, не гомонили птицы возле дома. Лёгкое беспокойство усиливалось, во рту пересохло и холодок пробежал по спине.

Может, это последствия удара о притолоку? Временная тугоухость. Помню, как в детстве один мальчик в нашем дворе подкрадывался к девчонкам сзади и бил по ушам ладонями. Однажды я не успела отбежать. Боли не было, но мир вокруг стали тише. Врач так и сказал маме: «Временная тугоухость. Не волнуйтесь, пройдёт!»

— Коля! — Я со всей силы дёрнула дверь и она неохотно поддалась.

Муж с невозмутимым видом сидел на лавке перед накрытым серой скатертью столом. Бажена Терентьевна в тёплой кофте, двух юбках и с шерстяным платком на голове копошилась у печки, приговаривая:

— Чем тебя угостить, болезного? Не знаю, чем угостить. Молока хошь? С булкой. Булка зачерствела тока, помакаешь. Надо в магазин бечь. Магазин-то помнишь где?

— Помню, — вяло откликнулся муж, перебирая пальцами длинные кисти скатерти.

— Вкруг озера тропинка, — словно не услышав его, продолжила старуха. — Там мимо кладбища. За ограду не ходь, мал ишшо. Как до станции дойдёшь, через железку магазин. Вывеска большая, не пропустишь. Поезда смотри тока. Носются там, свистят. Да не все слышуть. В том году собралась Нюрка за конфетами. Маринка, продавщица, ей сверх кулька сыпанула. Добрая душа. Побежала Нюрка на радостях... А електричка её пополам, бедную... Пополам. Я хоронить не пошла. Ноги-то больные. Сам вишь, еле по избе ковыляю...

— Угу, — Муж отвернулся к окнам.

Там, сквозь узоры тюля, синело безоблачное июльское небо и прижимались к стеклу ветки пышно разросшейся в палисаднике малины.

— Здравствуйте, Бажена Терентьевна! — громко сказала я, усаживаясь на покрытый цветастой тряпкой сундук. — Как ваше здоровье?

— Сквозняки эти... Дует, дует. Спину ломит, — не поворачиваясь, забормотала хозяйка. — Воды начерпай, чаю нам сделаю. На травах. Такой в городе не купишь. В баньке попаришься — все хвори мигом сгинут. Мне сосед веничков дубовых навязал. Добрая душа.

— С можжевельником? — уточнил Николай.

— Я для тебя попросила пяток мягчей сделать. С можжевельником — для батьки тваво. Вот ведь непрокий уродился. Мостки-то наши совсем сгнили. Как мне бельё полоскать? Опять умчался за длинным рублём, а что тут сарай покосился — не его забота.

— Сарай, когда вернётся, поправит. Он тебе обещал, — Николай хотел побыстрее закончить неприятный разговор. — Мостки крепкие. Там пара досок сверху подгнила. Я их заменю.

— А где новые возьмёшь?

— В сарае, ба!

— Теперь что ли пойдёшь? А молоко?

— Не хочу молоко.

— Воды принеси. Для чаю.

— Принесу!

Он сорвался с места, выскочил в сени, то ли не удержав, то ли намеренно хлопнув дверью, загрохотал вёдрами, вероятно, на ходу надевая кроссовки.

Я не знала, как быть: остаться в доме с полусумасшедшей старухой или догонять кипящего от злости супруга.

— Твоя порода, Игнат Степанович, — Бажена Терентьевна подошла к полке, сняла с неё фотографию покойного мужа и протёрла от пыли краем нижней юбки. — Что сын наш — Ванька... Что внук — Николка... Одного поля ягоды. С таким норовом век бобылями маяться. Не того мы с тобой желали, а оно вишь как вышло. Ушла от Ванюши жёнка, с полюбовником убежала и про дитё забыла. Знать, ей от рождения кукушкино сердце досталось. Говорю с Ванькой, говорю, а слова, что вода, мимо льются. Не слышит меня, не замечает. Всякий раз думаю, вернётся ли к порогу или пропадёт насовсем. Что мне тогда с Николкой делать? Малой он ишшо, а я-то совсем одряхлела. Если б не соседи, не почтальонша наша, добрая душа, с голоду бы помёрла.

Мне стало неловко от услышанного.

Бажена Терентьевна ходила по избе, некрашенные половицы скрипели под её ногами. Низкий потолок словно давил на старческую макушку, заставляя хозяйку горбиться и втягивать шею в плечи.

За ней безмолвно следили портреты умерших родственников. Лица на выцветших, потёртых фотокарточках в бумажных рамках приобретали зеленоватый отлив, когда на них падала тень.

Из старинного рукомойника, что висел рядом с печкой, в широкий таз капала вода. Тикали часы с кукушкой. За деревянной перегородкой, в задней избе стояла кровать с пирамидой укрытых расшитой скатертью подушек. Возле неё был шкаф, пузатый и мрачный. По ночам он, словно часовой на посту, сторожил сон хозяйки. На глухой стене вдали от печки висели плетёнки — длинные косы лука и чеснока.

Старуха достала из мешочков орехи, сушеные яблоки, тыквенные семечки, положила в миску и выставила угощение на стол. Принесла посуду и медный самовар.

— Вам помочь, Бажена Терентьевна? — робко подала я голос.

Хозяйка вздрогнула, чуть не выронив баночку с вареньем:

— Кладбище! Про кладбище-то я ему не напомнила! Там ведь до луга рукой подать... Николка! Николка!

Она так громко и жалобно запричитала, что я, не придумав ничего лучше, кинулась наутёк. Необъяснимый ужас охватил меня и отхлынул, лишь когда за спиной со скрипом затворилась калитка.

Нет, ни за что в жизни я туда не вернусь! Пусть Николай Иванович сам разбирается со своей больной на всю голову родственницей. Сейчас попрощаюсь с ним, потом вдоль озера пойду на станцию, сяду в «електричку» и уеду как можно дальше.

В одном Бажена Терентьевна была права. Таким, как мой муж, лучше жить бобылями. Жаль, что я так поздно это поняла.

Интересно, он скажет бабке о нашем предстоящем разводе или не станет сыпать ей соль на рану?

Пять лет я надеялась на чудо. Верила, что промелькнувшая между нами искра вот-вот разгорится в ровное пламя любви. Прощала, закрывала глаза на очевидные вещи, игнорировала тревожные звоночки, стараясь быть чуткой и понимающей.

Искала причины в себе.

В окружающих нас людях.

Винила обстоятельства и выпавшие на его долю трудности...

Рос без матери, частые переезды, проблемы с учёбой, замкнутый характер.

Стоя теперь перед покосившемся домом с облупленными наличниками, заросшим палисадником и полусгнившим забором из олешника, я не находила в себе сил даже на последний разговор с мужем.

Когда-то он сказал, что не заслуживает счастья, что я не пойму и не поверю, если услышу правду.

«Счастья заслуживают все! — уверенно заявила я. — Помнишь, как у Стругацких? «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный!» Помнишь?»

Я шагнула на пыльную дорогу и повернула голову, ища взглядом Николая.

Внезапно боковым зрением увидела то, чего не могло быть: забор упал в высокую, до пояса, траву, кусты загородили палисадник и всё, что осталось от крыльца, крыша рухнула внутрь дома, а сам он накренился, ослеп и едва держался, опираясь на выпавшие из стены брёвна. Ветер принёс липкий, чуть сладковатый запах гниения.

«Не оглядывайся, только не оглядывайся!» — настойчиво шептал внутренний голос.

Ничего этого нет. Я просто переволновалась, накрутила себя из-за развода и знакомства с умалишённой старухой.

Нужно умыться, привести мысли в порядок.

Муж стоял у высокого «журавля», поправляя дужку качавшегося на шесте ведёрка. Затем плавно и легко опустил его в колодец, быстро вытащил наверх и перелил воду в принесённые из дома большие вёдра.

Я подошла ближе. В вёдрах плавали мёртвые насекомые: мошки, комары, сенокосцы. Пахло тиной.

— Раньше вода была мягкой и сладкой. Теперь испортилась. Всё со временем портится, — философски заметил Николай.

Он всегда выглядел старше своих лет. Сейчас, в двадцать три года, казался разменявшим четвёртый десяток. Худой, но плечистый, нескладный, с болезненным лицом и блёклыми глазами, в нелепой застиранной футболке и полинялых джинсах — умный и беспомощный одновременно. Смирившийся, плывущий по течение, предпочитающий избегать, а не бороться.

— Бажена Терентьевна очень просила тебя не ходить на кладбище, — сглотнув горький комок, сообщила я.

— Она всегда об этом просит.

— Почему? Там тоже кто-то погиб?

— Это уже неважно. Прошлое нельзя изменить.

— Ты ходил... — догадалась я.

— Все ходили. Я, Стёпка Рыжий, Пашка Дачник, даже Борька Мелкий.

— Зачем?

— Потому что нельзя, — криво усмехнулся муж. — В детстве всё, что нельзя — самое желанное. Старики всюду лезли со своими запретами. У большого камня не ныряйте — там омут и холодные ключи. Стога не ворошите — змея укусит. По оврагам не лазьте — вдруг на мину наткнётесь. Кладбище — это отдельная тема. И железная дорога. Ты хоть раз монетки плющила?

— Нет.

— А мы плющили. Деревяшки, копейки, гвозди. Потом часами по насыпи ползали, искали трофеи. Вечером через кладбище домой. Наберём конфет, хлеба, печенек, так идти веселее.

— Ты мне раньше про это не рассказывал.

— Забылось многое. Журавцов три было. Один в начале деревни, второй — в середине, и наш — на отшибе, зато самый глубокий. Мы в них орали свои имена. Всякое орали. Пашка любил «выкликать водяного». Дед его за это крапивой высек и нам тумаков досталось.

— Твой дед? Игнат Степанович?

— Нет, Пашкин. Забыл, как его звали. Мой давно умер. Я его ни разу не видел.

Вдалеке что-то грохнуло, словно взорвалось над оврагами.

— Будет гроза, — с лёгкой грустью сказал Николай. — Летом тут частенько поливает. Особенно в июле. Иди в дом, а то промокнешь до нитки.

— Нет. Я лучше обратно, в город. Где та тропинка вдоль озера?

Муж помрачнел:

— Не говори глупости, Лиза. Я тебя одну не отпущу.

— Мы уже все обсудили. Давай просто попрощаемся, а затем каждый пойдет своей дорогой. И провожать меня не надо.

— А если я не хочу прощаться?! Лиза! Посмотри на небо!

Вновь раздался рокот грома. Чернильные тучи росли над горизонтом, медленно пожирая выцветшую от жары синеву. Стало душно, и я поняла, отчего затихли птицы и насекомые. Природа затаилась в ожидании бури.

Успею ли я добежать до станции? Разум подсказывал, что нет. Перспектива очутиться вдали от укрытий под хлещущими струями ливня, а возможно, и ударами града, одной, в холодной темноте, меня совсем не радовала.

Казалось, решение лежит на поверхности. Нужно взять себя в руки, переждать непогоду за чашкой травяного чая, а потом без суеты и спешки проследовать к станции.

Я полагалась на логику, но интуиция кричала об опасности. Нельзя возвращаться в дом! Нельзя! Нельзя!

— Останься, — тихо попросил муж. — Это ненадолго. Может, на пару часов. Потом снова будет солнечно. Вот увидишь.

— Хорошо. Я согласна подождать в сарае. Или в бане.

Николай заметно повеселел:

— В сарае крыша течет и присесть некуда. Баня у нас по-черному. Вряд ли тебе там понравится. Могу предложить беседку на берегу. Из удобств есть стол и лавки. Я принесу пледы и керосинку. Устроит такой вариант?

— Да, вполне.

— Это во-о-он там! — он махнул рукой, указывая направление. — За яблонями, мимо крыжовника. У больших кустов смородины. Могу проводить.

— Не надо. Отнеси воду. Бажена Терентьевна ждет.

Я пошла, не оглядываясь. Воздух стал влажным, по траве промчался ветер. Пылевые вихри закружились в тени почерневших домов. Тучи проглотили солнце и половину неба заволокла тьма.

Вспыхнула первая молния.

Сильный порыв ветра качнул яблони, заставив их тревожно зашептаться. Яркая и сочная листва вмиг потускнела. Я ускорила шаг.

Кусты смородины разрослись в непролазные кущи, одичали, почти не плодонося. Над ними склонилась одна из трех старых ив. Две другие вцепились корнями в крутой берег и почти касались воды длинными ветвями-косами.

Ветхую беседку на краю обрыва густо увивала сухая лоза. Шершавые доски покрылись желтым мхом. Краска с них слезла, гвозди проржавели.

Я вбежала под крышу и обхватила центральный столб. Отсюда был виден кусочек озера. На мостках сидели мальчишки: рыжий в коротких шортах и драной майке и белобрысый в яркой футболке и закатанных штанах.

— За Борькой мать приходила. Я сам видел, — зычно сообщил приятелю рыжий.

— Жалко. У Мелкого карты были. Могли бы в беседке поиграть, — шмыгнул носом белобрысый. — А Колька куда делся?

— В сарай пошел. За молотком и досками. Буженина Террасовна велела ему «рэмонт пр-р-роизвести», — Мальчишка рассмеялся неестественным скрипучим голосом, зачем-то подражая попугаю.

— Дур-р-рак ты, Стёпка! — поддержал игру белобрысый.

— Пашка дур-рак! Пашка дур-рак! — захохотал рыжий, и оба принялись бить голыми пятками по воде, поднимая фонтаны брызг.

Отвлекшись на них, я не сразу заметила мужа: он пролез между забором и кустами, спустился по берегу, хватаясь за ивовые ветки, швырнул в воду ореховую скорлупу и уселся на торчащий из земли корень.

— Где инстр-р-румэнт? — бойко поинтересовался рыжий Степан.

— Не нашел, — ответил муж, выковыривая орехи из кармана джинсов.

— Плохо искал, — влез в беседу светлоголовый Паша. — Хочешь я помогу?

— Тоже мне помощник! Гоголь гор-р-родской! — Степан толкнул его локтем в бок. — Шар-рахнешь себе по пальцу, ор-ру будет на всю окр-р-ругу!

— А вот и нет!

— А вот и да!

Они снова замахали ногами, баламутя воду.

Разлапистая молния сверкнула над озером, по темной воде пошла рябь и от оглушительного треска содрогнулась земля.

— Ого! Видали какая! — завопил Николай. — С запада дует — будет град!

— Надо нож бросать! Есть нож? — засуетился Степан.

Паша развёл руками:

— Нету. Его Мелкий выпросил и с собой унес.

Муж с досадой сплюнул в озеро.

— Ты чего?! — возмутился рыжий Стёпа. — Так нельзя! Русалок обидишь!

— Каких еще русалок? — насмешливо спросил Паша.

— Самых настоящих. Что в озере живут. Скажи ему, Колька! Нет, лучше сам расскажу. Мне про них брат читал. Наших русалок зовут шутовками. На дне у них деревня, точь-в-точь как людская. С избами и банями. Днём они едят, шьют, скотину пасут. В безлунную ночь выходят на берег, тащат съедобное из погребов, зерно из амбаров, воют под окнами, хохочут, могут и в дом забраться, если дверь не заперта.

— Брехня! — отмахнулся Павел.

— Колькиного деда шутовка увела! — еще громче принялся убеждать Степан. — Он рыбачил ночью, а утром только пустую лодку и снасти нашли. Они кур крадут, овец, коз, могут и собаку стянуть, если та глупая и лаять заленится! Детей к себе сманивают, завлекают красивыми ракушками и всякими угощениями.

— Не ве-е-ерю! — замотал головой Паша. — Русалок называют сиренами или ундинами. И на берег им ходу нет! Они же все хвостатые!

— Не все!

— Все!

— Вот и не все!

— Вот и все!

Не вступавший в спор Николай вдруг обеими руками вцепился в иву:

— Там! Там! Где кувшинки!

Мальчишки вскочили на ноги.

— Шутовка! — заорал Степан.

Я тоже заметила нечто бесшумно плывущее вдоль травянистого берега.

— Это... Это ондатра! — Паша сложил из пальцев бинокль. — Или бобер! Отсюда плохо видно.

— Или шутовка, — настаивал Степан. — Нас высматривает.

— Сейчас день, а ты сам говорил, что они ночью показываются, — твердо заявил Павел. — Или выдумал?

— Не выдумал! — Рыжий покраснел от возмущения. — Про то всей деревне известно! Кроме вас, дачников.

— И про водяного в колодце?

— И про водяного. Ты вчера его видел!

— Я видел большую жабу.

— Так он всегда или в жабу обращается, или в налима, или в утку...

Яркая вспышка, одна, вторая, заскользили по распухшим брюхам туч. Грохотало над головой, било по крышам, эхом катилось во все закоулки.

И вдруг я услышала беззаботный женский смех и громкий плеск воды.

— Шутовка! — завизжал Стёпа, в три прыжка слетев с мостков и прячась за иву.

— Голос... Вроде это... — запинаясь, бормотал Паша. — Тётя Оля... Из дома с петухами...

— Не знаю! — испуганно выкрикнул рыжий мальчишка. — Я к себе! До завтра! Увидимся!

Он протопал мимо беседки, не заметив меня, и скрылся за зеленым шатром смородиновых кустов.

Белобрысый Павел бочком протиснулся за спиной Николая:

— Не обижайся... Я тоже пойду. Бабка просила сегодня до темна вернуться. Завтра батькин молоток принесу, починим твои мостки.

Муж не ответил. Его взгляд был прикован к плывущему по воде ромашковому венку. Кто и зачем пустил белые цветы по тёмной зыби озера перед дождем? Я убеждала себя, что это сделала неизвестная мне Ольга из дома с петухами. Может, таким образом она хотела защитить огород от града.

Косые потоки ливня забарабанили по крыше беседки, застучали по листьям, по траве, по забытому под кустом перевернутому ведру. Холодная пелена почти отрезала меня от окружающего мира.

— Коля! — позвала я мужа.

Он был всего в нескольких шагах, но знакомый силуэт теперь расплывался в синее пятно, терял контуры и привычные очертания.

— Коля!

«Это сон! — меня осенило. — Просто сон! Дети, шутовки, колодец... Все ненастоящее! Я никогда не была в этой деревне. Я не могла слышать эти разговоры. Меня здесь нет!»

Насквозь промокший муж возник из темноты. По его волосам ручьями сбегала вода. Он схватил меня, прижал к себе и начал жадно целовать ледяными губами. Я вяло сопротивлялась, надеясь что вот-вот проснусь.