Мальтийский крест Ленинграда

— И если эти имена всплывут…

— Начнётся охота, — закончил профессор. — Кто-то захочет их опубликовать. Кто-то — уничтожить. И те, и другие не остановятся ни перед чем.

Алексей помолчал. Потом полез в карман шинели, достал кожаный мешочек, вытряхнул на ладонь серебряный крест.

— Профессор, вы знаете эту вещь?

Щербатов взял крест дрожащими пальцами, поднёс к лампе. Повертел. Посмотрел на гравировку. Его лицо, и без того бледное, стало серым.

— И.П. 1799, — прошептал он. — Это командорский знак. Один из двенадцати. — Он поднял глаза на Алексея. — Этот крест был на груди командора, когда того убили в 1801 году. Он исчез. Считался утерянным навсегда.

— Откуда он у вас?

Алексей не ответил.

— Профессор, я прошу вас — ни слова. Никому.

Щербатов сжал крест в кулаке, потом осторожно вернул.

— Кто вы, капитан? Неужели вы…

— Я не охотник за сокровищами, — перебил Алексей. — Я офицер госбезопасности. И я пытаюсь понять, кто убивает немецких диверсантов в Ленинграде. Этот крест нашли у одного из них.

— У немца? — Щербатов опешил. — Но как он мог попасть к немцам?

— Это мы и пытаемся выяснить.

Профессор прошёлся по комнате, опираясь на трость. Остановился у стеллажа, провёл пальцем по корешкам старых книг.

— Капитан, вы знаете легенду о зеркале Распутина?

Алексей внутренне напрягся. Зеркало. Снова зеркало.

— Что-то слышал.

— Распутин утверждал, что в зеркале, под слоем амальгамы, спрятан ключ к мальтийскому архиву. Якобы он сам замуровал крест в зеркало перед смертью. А потом зеркало куда-то исчезло.

— Профессор, — медленно сказал Алексей, — а если я скажу вам, что зеркало нашлось? И что оно стоит в ваших запасниках?

Щербатов замер.

— То есть… оно здесь? Всё это время?

— Да. Я сам нашёл его в прошлом году при другом расследовании. Извлёк из зеркала список агентов. Но креста там не было.

— Значит, либо легенда врёт, — профессор говорил быстро, возбуждённо, — либо вы не до конца проверили зеркало. Амальгама может иметь несколько слоёв. В XVIII веке мастера иногда делали двойное покрытие. Одно — для видимости, второе — для тайны.

У Алексея перехватило дыхание.

Неужели он упустил? Неужели крест всё это время был там, под вторым слоем амальгамы?

— Профессор, — сказал он, вставая, — вы сможете помочь мне проверить зеркало?

— Когда угодно, капитан. — Щербатов уже шагал к выходу, забыв про трость. — Хотя бы сегодня.

— Сегодня не получится. Нужно подготовиться. Завтра утром я буду у вас.

Они вернулись в отдел нумизматики. Алексей забрал крест, спрятал в карман.

— Профессор, ещё раз — молчок.

— Я нем как рыба. — Щербатов перекрестился. — Но, капитан… будьте осторожны. Если этот крест действительно командорский, за ним могут охотиться не только немцы.

— Знаю, — ответил Алексей и вышел.

На улице мороз щипал лицо. Он посмотрел на серое небо, на заснеженные крыши Эрмитажа, на колонны, покрытые инеем.

Завтра он проверит зеркало. Если крест действительно там был — значит, Распутин не врал. Значит, архив существует. И кто-то очень хочет его найти.

Алексей зашагал к Смольному.

Сзади, из подворотни, за ним наблюдали два глаза. Холодных, серых, внимательных.

ГЛАВА 4. «Кровь на паркете»

Время:17 марта 1943 года, 19:00

Место:Ленинград, набережная Мойки, особняк Юсуповых

Блокада | Алексей Ухтомский

Особняк Юсуповых на Мойке помнил лучшие времена. До революции здесь гремели балы, собирались министры, банкиры, великие князья. Теперь здание стояло мрачным, заколоченным, с облупившейся штукатуркой и выбитыми окнами на втором этаже. Входную дверь забили досками, но Алексей нашёл лаз через подвальное окно — кто-то уже побывал здесь до него, отогнув железные прутья решётки.

Адрес он нашёл в рации убитого диверсанта. Записанный карандашом на внутренней стороне крышки: «Мойка, 94, подвал». Ни имени, ни пояснений. Только адрес.

Алексей включил фонарик — маленький, трофейный, дававший узкий луч света. Прошёл по подвальному коридору, мимо старых труб и груд угля. Сырость облепила стены, воздух пах плесенью, мышами и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Он вспомнил этот запах. Так пахнет старый воск и застывшая кровь.

В конце коридора была дверь. Тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Алексей толкнул её — она открылась без скрипа, словно кто-то смазал петли недавно.

Он вошёл.

Комната, в которой убили Григория Распутина.

Он узнал её по описаниям. Сводчатый потолок, камин, низкие окна под самым потолком. Стены когда-то были обиты малиновым штофом, но теперь ткань висела клочьями, обнажая голую штукатурку. Посередине комнаты — пустой стол, на нём огарок свечи и старый графин. На полу — тёмные пятна. Вода? Нет. Что-то другое.

Алексей провёл лучом по стенам.

Вот место, где, по легенде, стоял иконостас. Вот дверь, через которую Распутин выбежал во двор. А вот — кафельная плитка у камина. Неровная, будто её отдирали и снова ставили на место.

Он подошёл ближе, присел на корточки. Плитка действительно отходила от стены. Алексей поддел её ножом — та поддалась. За ней была пустота. Небольшое углубление, выдолбленное в кирпичной кладке. И в нём — свёрток.

Алексей вытащил его, развернул.

Дневник в кожаном переплёте. Немецкий, судя по шрифту на обложке. И старая фотография — сепия, плотный картон, по краям золотой ободок.

Он поднёс фонарик к снимку.

Распутин. Сидит в кресле, в расстёгнутой рубахе, с крестом на груди. Тот самый крест — серебряный, мальтийский, с гравировкой, которую Алексей уже знал наизусть. Рядом с Распутиным — женщина в придворном платье, с высокой причёской. Лицо не разобрать — тень упала. На обороте — карандашная подпись: «1916, декабрь. Григорий и фрейлина».

Фрейлина. Одна из тех, кто был приближён к императрице. Возможно, та самая, которая потом исчезла после революции.

Алексей спрятал дневник и фото в карман. Проверил тайник — больше ничего. Кто-то побывал здесь до него и забрал основное. Оставил только дневник и фотографию. Почему? Не успел? Или нарочно?

Он осмотрел комнату ещё раз. В углу, за дверью — ещё один тайник? Нет. Только обломки кирпича и битое стекло.

Перед уходом Алексей остановился у порога, обернулся.

Странное место. Много лет спустя здесь всё ещё чувствовалась тяжесть — не мистическая, нет, он не верил в мистику. Но память о смерти остаётся в стенах, как запах табака в шторах. И если прислушаться, можно услышать эхо выстрелов.

Распутин утверждал, что знает тайну, способную уничтожить несколько аристократических семей. Может быть, поэтому его убили не только Юсуповы? Может быть, за спиной Феликса стояли те, кто хотел заставить «старца» замолчать навсегда?

Алексей вышел в коридор, задвинул за собой дверь.

В подвале было тихо. Только капала вода где-то в трубах, да шуршали мыши.

Он уже подходил к выходу, когда услышал шаги. Сверху, по лестнице, ведущей в вестибюль.

Кто-то спускался.

Алексей выключил фонарик, прижался к стене. Достал пистолет, снял с предохранителя.

Шаги приближались. Один человек. Мужской. Без фонаря — идёт на ощупь или знает дорогу наизусть.

— Капитан Ухтомский, — раздался голос из темноты. — Не стреляйте. Это я.

Луч фонарика ударил в лицо Алексею, и он зажмурился.

— Воронов?

— Он самый. — Капитан СМЕРШа спустился на несколько ступеней, остановился, сунув руки в карманы шинели. — Слежу за вами с полудня. Вы сегодня активны.

— Вы за мной следите?

— Не доверяю я Глухову, — спокойно ответил Воронов. — И вам не доверяю. Поэтому — да. Слежу.

Алексей спрятал пистолет.

— Что вам нужно?

— Узнать, что вы нашли. — Воронов спустился в подвал, подошёл вплотную. — Ну? Дневник? Фотография? Показывайте.

Алексей помедлил. Потом достал дневник, протянул.

Воронов пролистал страницы, посветил фонариком.

— Немецкий. Не мой профиль. Переведёте?

— Завтра.

— А фотография? — Воронов поднял глаза. — Распутин, я правильно понимаю?

— Да. С мальтийским крестом.

— Тем самым, который нашли у диверсанта?

— Похоже.

Воронов вернул дневник. Повертел фотографию в руках, посмотрел на свет.

— Женщина рядом с ним. Кто?

— Не знаю. Фрейлина. Имя не указано.

— Распутин и фрейлина. 1916 год. За месяц до убийства. — Воронов спрятал фотографию в карман. — Это я заберу. На экспертизу.

— Нет, — твёрдо сказал Алексей. — Вы отдадите.

— Капитан, — Воронов усмехнулся, — вы забываете, кто я. Я — СМЕРШ. У меня полномочий больше, чем у вас. И если я говорю, что фотография нужна для следствия — она будет у меня.

Алексей шагнул вперёд, посмотрел Воронову в глаза.

— У вас есть официальное задание на это дело?

Воронов молчал.

— Нет, — сказал Алексей. — Вы работаете на себя. Как и я. Поэтому фотография останется у меня. А копию я вам сделаю завтра.

Он протянул руку.

Воронов секунду смотрел на него, потом — неожиданно — засмеялся.

— Хорошо, Ухтомский. Ваша взяла. — Он вернул фотографию. — Но завтра — копия. Даю слово.

— Дадите.

Они вышли из особняка на мороз. Небо очистилось, звёзды мерцали над замёрзшей Мойкой. Вдали, за крышами, били прожекторы — шарили по небу, искали врага.

— Идёмте, — сказал Воронов, закуривая. — Провожу вас до Смольного. Вдруг диверсанты нападут.

— Вы же говорили, что они мёртвы.

— Четверо — мёртвы. Сколько их ещё — неизвестно. — Воронов выпустил дым в морозный воздух. — Поэтому я и слежу за вами, Ухтомский. Не потому, что не доверяю. А потому, что вы — единственный, кто нашёл хоть какую-то нить.

Алексей ничего не ответил. Они пошли по набережной, молча, каждый думая о своём.

Алексей сжимал в кармане дневник и фотографию.

Фрейлина. Кто она? Может быть, та самая, что потом исчезла. Может быть, та, чьё имя в списке Распутина.

Завтра — перевод дневника. И завтра — зеркало в Эрмитаже.

Что-то подсказывало Алексею, что разгадка близка.

ГЛАВА 5. «Дневник фо