Вне фильтров: Резонанс сердец

Мой внутренний критик молчит. Он в шоке. Он не знает, как оценивать этот перформанс. Слишком много фальши? Нет. Слишком много правды. Такой правды, от которой закладывает уши.

Я вспоминаю его фразу: Подержи провода, редактор. В ней было столько скрытого смысла, столько слоев, что я могла бы разбирать ее на частоты всю ночь. Он знал. Он знал, кто я, и он играл со мной. Все эти записи, все эти пасхалки, которые он подбрасывал мне в последних главах - это был вызов. Он проверял меня на прочность. Проверял, услышу ли я его за всеми этими интеллектуальными бронежилетами и сложными синтаксическими конструкциями.

Я услышала.

И теперь мне страшно. Страшно, потому что его голос в моей голове больше не принадлежит анонимному автору. Теперь у него есть лицо, запах полыни и резкие, уставшие глаза. Теперь я не могу просто выключить его, когда мне надоест.

Я встаю и иду на кухню. Нащупываю бутылку вина, которую открыла вчера. Наливаю себе полный бокал в темноте, ориентируясь на звук льющейся жидкости. Тонкая струйка, высокая нота, переходящая в более низкую по мере наполнения бокала. Это физика. Это то, что я понимаю.

Но я не понимаю его. Почему он живет здесь? Почему он скрывается? И почему он выбрал именно меня, чтобы я стала его зеркалом, его эхом?

Я делаю глоток. Вино кислое, оно режет язык. Я вспоминаю его шрам. Интересно, откуда он? Драка? Несчастный случай? Или кто-то буквально пытался зашить ему рот, чтобы он перестал говорить свою неудобную правду?

Мои мысли прерываются странным звуком. Стук. Тихий, ритмичный стук в стену.

Я замираю. Наши квартиры граничат как раз по стене кухни. Я прижимаюсь ухом к холодным обоям.

Стук повторяется. Три коротких, три длинных, три коротких. SOS.

Это ирония. Его чертова техническая ирония. Он знает, что я слушаю. Он знает, что я не могу не слушать.

Я беру тяжелую серебряную ложку со стола и стучу в ответ. Два коротких удара. Принято.

В ответ тишина. Но эта тишина уже другая. Она живая. В ней есть пульс.

Я сползаю по стене на пол, прижимаясь спиной к холодным плиткам. В моей голове начинает звучать его последняя запись, которую я редактировала сегодня утром. Я помню каждое слово, каждую интонацию.

- Мы все - запертые комнаты, - говорил он своим обволакивающим голосом. - И мы тратим всю жизнь на то, чтобы подобрать ключи к чужим дверям, забывая, что наши собственные двери давно прогнили и сорвались с петель. Мы боимся сквозняков, но именно сквозняки приносят запах жизни.

Сейчас между нами не было дверей. Только тонкая стена и общая темнота.

Я закрываю глаза и представляю, как он сидит там, на своей кухне, так же, как и я, на полу. Может быть, он тоже пьет вино. А может быть, он пишет новую главу, в которой я буду выведена под псевдонимом Дотошный Редактор С Фонариком.

Мое тело постепенно расслабляется. Мышечная память бассейна уступает место другой памяти - памяти о его прикосновении. Мои пальцы все еще чувствуют холод проводов и мимолетное тепло его кожи. Это физиология восприятия. Ты не можешь обмануть тело. Оно фиксирует искренность быстрее, чем мозг успевает обработать информацию.

Я вспоминаю его взгляд. В нем не было цинизма, который он так старательно выстраивал в своей речи. В нем была тоска человека, который слишком долго был один на своей частоте. И эта тоска резонировала с моей собственной. С моим страхом тишины, с моей потребностью быть узнанной без слов.

Я всегда искала человека, который услышит мой внутренний гул. И вот он, за стеной. Он слышит. Он стучит мне азбукой Морзе, издеваясь над моими профессиональными навыками, и в этом издевательстве больше близости, чем во всех романтических признаниях, которые я когда-либо слышала.

Я сижу в темноте, и мне кажется, что я начинаю различать звуки его квартиры. Скрип стула. Шелест бумаги. Глубокий вздох. Я выкручиваю громкость своего внутреннего микрофона на максимум. Я хочу поймать каждый обертон его существования.

В какой-то момент я засыпаю прямо там, на полу. Мне снится вода. Но не голубая вода бассейна с запахом хлорки, а темная, бездонная вода океана. Я плыву в ней, и рядом со мной плывет кто-то еще. Я не вижу его лица, но я слышу его дыхание. Оно синхронно с моим. Вдох. Выдох. Пять секунд. Пять секунд. Мы - два звука, запущенных в пустоту, которые наконец-то нашли свой резонанс.

Я просыпаюсь от того, что в квартире зажигается свет.

Это происходит внезапно и болезненно. Лампочка над столом вспыхивает резким, желтым светом, вонзаясь мне в глаза. Холодильник тут же начинает свой монотонный гул. Мир возвращается в свое привычное, шумное состояние.

Я встаю, потирая затекшую шею. Мои мышцы спины протестуют против ночевки на полу. Я чувствую себя разбитой и старой. Мой внутренний профессор ворчит: Александра, посмотрите на себя, вы выглядите как финал неудачного рок-концерта.

Я подхожу к зеркалу в прихожей. Мое лицо кажется бледным, под глазами залегли тени. Но в глазах есть что-то новое. Какое-то опасное мерцание.

Я смотрю на свою дверь. Потом на дверь напротив.

В коридоре уже светло, но это свет не делает ситуацию яснее. Наоборот, при дневном свете ночное происшествие кажется нереальным, плодом моего воспаленного аудио-воображения. Может быть, мне все это приснилось? И щиток, и шрам, и SOS за стеной?

Я выхожу в коридор. Дверца щитка закрыта. Все выглядит абсолютно обыденно. Я подхожу к его двери и замираю. Моя рука сама тянется к звонку, но я вовремя ее одергиваю. Что я ему скажу? Привет, я пришла проверить твой синтаксис при дневном свете?

В этот момент дверь открывается.

Он выходит в том же сером футболе, но теперь на нем еще и черная куртка. В руках он держит пакет с мусором. Он выглядит так, будто и не ложился. Его лицо кажется еще более резким, чем ночью.

Он видит меня и останавливается. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на моих растрепанных волосах и помятой одежде. Усмешка касается его губ - та самая, асимметричная, из-за шрама.

- Доброе утро, редактор, - говорит он. Его голос утром звучит более хрипло, в нем больше низких частот. Это голос человека, который не выпил свою первую порцию кофе. - Выглядишь так, будто всю ночь воевала с проводами. И проиграла.

- Я просто... - я запинаюсь. Моя речь становится рваной. - Я просто проверяла, дали ли свет.

- Дали, - он делает шаг мимо меня к лифту. - Наслаждайся цивилизацией. Пока она снова не сгорела.

Он нажимает кнопку вызова. Мы стоим рядом, и я чувствую, как между нами натягивается невидимая струна. Она вибрирует на такой высокой частоте, что это почти больно. Мое тело снова группируется. Я чувствую, как сжимаются кулаки.

- Почему вы не сказали мне раньше? - спрашиваю я, глядя на его спину.

Он оборачивается. Его лицо теперь непроницаемо. Интеллектуальная броня на месте.

- Что именно я должен был сказать? - он вскидывает брови. - Привет, я твой сосед-социопат, который пишет книги под псевдонимом и подслушивает, как ты плаваешь в своих мечтах? Это было бы слишком длинное вступление. Я предпочитаю динамичное развитие сюжета.

- Это не сюжет, - говорю я, подходя ближе. - Это жизнь. И вы используете ее как материал. Все, что вы говорили в тех записях... это была правда? Или просто удачный художественный прием?

Лифт приезжает с тяжелым, лязгающим звуком. Двери открываются, приглашая его войти.

Он заходит внутрь и нажимает на кнопку первого этажа. Перед тем как двери закроются, он смотрит на меня - долго и серьезно. В этом взгляде нет иронии. Только та самая голая искренность, которую невозможно подделать на записи.

- Правда всегда звучит как плохая проза, Александра, - говорит он. - Именно поэтому я ее редактирую. Увидимся на следующей дорожке.

Двери закрываются.

Я остаюсь стоять в пустом коридоре. Звук уезжающего лифта затихает где-то внизу. Я возвращаюсь в свою квартиру и закрываю дверь.

В ушах все еще звучит его голос. Увидимся на следующей дорожке.

Я иду в ванную и включаю воду. Шум падающей воды заполняет пространство, создавая защитный барьер. Я умываюсь ледяной водой, стараясь смыть с себя остатки ночного наваждения. Но это не помогает.

Мое тело помнит все. Оно помнит его близость, его запах, его ритм. Я - высокочувствительный резонатор, и я только что поймала сигнал, который изменил мои настройки навсегда.

Я выхожу из ванной и сажусь за рабочий стол. Включаю компьютер. На экране висит открытый файл с его последней главой. Я надеваю наушники.

Его голос врывается в мои уши, но теперь он звучит иначе. Раньше это был просто звук. Теперь это человек.

Я слушаю первую фразу: Мы все - запертые комнаты.

Я нажимаю на паузу. Мои руки дрожат.

Я знаю, что он сейчас делает. Он идет по улице, выбрасывает мусор, может быть, заходит в кофейню за тем самым горьким кофе. Он живет свою жизнь, притворяясь обычным человеком с шрамом над губой. Но я знаю, что внутри него бушует океан. И я - единственный человек, который знает его глубину.

Это пугает и возбуждает одновременно. Это та самая асимметрия, о которой он писал. Я владею его душой, не зная его настоящего имени. А он наблюдает за моим лицом, зная, что я уже принадлежу его голосу.

Я снова нажимаю Play.

- Иногда, - говорит он, и я слышу, как он слегка запинается, - нам нужно, чтобы кто-то просто подержал провода. Не для того, чтобы починить свет, а для того, чтобы мы не чувствовали себя одинокими в темноте.

Я закрываю глаза. Мой внутренний профессор молчит. Он больше не критикует. Он слушает.

Я начинаю редактировать. Но теперь я не просто выравниваю частоты и убираю шумы. Я вслушиваюсь в паузы. Я ищу в них те самые SOS, которые он посылал мне ночью через стену.

Я понимаю, что наша игра вышла на новый уровень. Теперь это не просто работа. Это форма близости, для которой еще не придумали названия. Это секс на уровне звуковых волн, это слияние через синтаксические конструкции.

Я работаю несколько часов подряд, не замечая времени. Мое тело находится в состоянии того самого транса, который я ловлю в бассейне на третьем километре. Я не чувствую усталости. Я чувствую только поток.

Когда я заканчиваю, за окном уже начинают сгущаться сумерки. Город снова наполняется своим многослойным шумом. Но для меня этот шум теперь - всего лишь фон.

Я встаю и иду на балкон. Воздух прохладный и влажный. Я смотрю на соседний балкон. Там никого нет, но я вижу приоткрытую дверь. Оттуда доносится музыка. Что-то классическое, тяжелое, с мощными басами. Рахманинов? Наверное.

Я прислоняюсь к перилам и закрываю глаза.

Я чувствую, как мое сердце бьется в ритме этой музыки. Это не романтическая метафора. Это физика. Мои мышцы сокращаются в такт низким нотам. Я становлюсь частью этого звукового ландша

ГЛАВА 10

Мир схлопнулся внезапно. Только что Рахманинов ворочал в моей голове свои тяжелые гранитные глыбы, и вдруг - тишина. Не та прозрачная тишина, которую я так ценю в конце рабочего дня, а тяжелая, вакуумная, как будто кто-то нажал кнопку Mute на всей реальности. В моей квартире погас свет. Вместе с ним умер холодильник, перестав выводить свою бесконечную унылую ноту си-бемоль, затих увлажнитель воздуха, и даже город за окном как будто убавил громкость.

Я замерла на балконе, все еще держась за перила. Пальцы чувствовали легкую вибрацию бетона - отзвук того самого баса, который секунду назад шел из квартиры соседа. Теперь вибрация исчезла. Мое тело, привыкшее к постоянному сканированию пространства, выдало мгновенную реакцию: мышцы спины между лопатками сжались, ожидая подвоха. Так бывает, когда в бассейне резко выключают донную подсветку - ты на мгновение теряешь ориентацию, не понимая, где верх, а где дно, и просто гребешь по инерции, надеясь не впечататься лбом в бортик.

Я сделала глубокий вдох. Контроль. Вдох на четыре счета, задержка, выдох на восемь. Мой внутренний профессор консерватории брезгливо поморщился: - Слишком резкая атака, Александра. Сбавь децибелы паники. Это всего лишь электричество.

В нос ударил резкий, сухой запах озона. В моей прихожей что-то отчетливо щелкнуло - сухой, костяной звук, похожий на то, как ломается тонкая дирижерская палочка. Я на ощупь пробралась в комнату. Темнота была плотной, как театральный занавес из тяжелого бархата. Я задела бедром угол стола, и боль отозвалась в голове коротким, диссонирующим аккордом. Черт.

Фонарик на телефоне разрезал мрак, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе. Розетка за рабочим столом выглядела жалко: вокруг нее расплылось небольшое серое пятно копоти. Мой верный компьютер, мой микшер, мои мониторы - все это сейчас было мертвым. Я почувствовала, как в солнечном сплетении заворочался холодный ком. Это не просто техника. Это мои уши. Моя связь с миром. Мой Мирон, который сейчас, возможно, застрял на середине фразы в моих наушниках, так и не договорив что-то важное.

Я вышла на лестничную клетку. Здесь свет горел - тусклый, желтушный, вибрирующий на частоте пятьдесят герц. Значит, выбило только у меня. Мой палец замер над кнопкой звонка соседней квартиры. Я знала, что за этой дверью живет человек, чьи басы только что заставляли мой балкон дрожать. Я знала его по коротким, рубленым фразам при случайных встречах. Но сейчас мне нужно было не просто соседское сочувствие, а элементарная мужская помощь с пассатижами наперевес.

Я нажала на звонок. Звук внутри квартиры отозвался коротким, чистым трезвучием. Хороший звонок, не дребезжит.

Дверь открылась не сразу. Сначала я услышала шаги. Тяжелые, уверенные, с легким акцентом на пятку. Человек, который так ходит, обычно твердо стоит на ногах, но склонен к внезапным остановкам. Папа ходил иначе - его шаги были скользящими, исчезающими, как затухающее эхо.

На пороге стоял он. Мой сосед. В тусклом свете подъезда его лицо казалось высеченным из того же гранита, что и музыка Рахманинова. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли гостеприимства - только сухая, техническая настороженность.

- У меня розетка... того, - я махнула рукой в сторону своей двери, чувствуя, как голос дает предательское дребезжание на верхних обертонах. - Щелкнуло, гарью пахнет. И свет погас.

Он не ответил сразу. Он как будто анализировал тембр моего голоса, деконструировал мою панику на составляющие. Его нижняя челюсть едва заметно дрогнула - микродвижение, которое я зафиксировала скорее интуитивно, чем увидела.

- Автоматы выбило, - сказал он. Голос был коротким, как удар по клавише старого пианино. Сухой, без реверберации. - Ждите здесь.

Он скрылся в недрах своей квартиры и вернулся через секунду с тяжелым металлическим ящиком. Мы прошли ко мне. Я шла сзади, подсвечивая ему дорогу телефоном, и невольно прислушивалась к его дыханию. Он дышал ровно, глубоко, как пловец на длинной дистанции. Никаких лишних шумов, никаких хрипов. Идеальный объем легких.

В моем щитке он разобрался быстро. Его движения были точными, экономными. Никакой суеты. Я стояла рядом, прислонившись к косяку, и чувствовала, как напряжение в моих мышцах начинает понемногу отпускать.

- У вас там коротнуло серьезно, - бросил он, не оборачиваясь. - Провода старые, изоляция поплыла. Надо менять весь узел, иначе в следующий раз вспыхнет по-настоящему.

- Сейчас почините? - спросила я, стараясь, чтобы голос звучал деловито.

- Временно подшаманю. Но вам нужно купить нормальную розетку и колодку. У меня в кладовке вроде были запчасти. Пойдемте, посмотрите, подойдут ли.

Это было странное приглашение. Мой внутренний критик тут же выкрутил ручку подозрительности на максимум. Но любопытство - мой главный порок и мой главный рабочий инструмент - перевесило. Я хотела увидеть, в какой акустической среде живет этот человек-скала.

Мы перешли в его квартиру. Как только за нами захлопнулась дверь, я замерла.

Первое, что я почувствовала - это отсутствие звука. Не та пустота, что была у меня после короткого замыкания, а профессиональная, дорогая тишина. Стены были обтянуты темно-серыми звукопоглощающими панелями. Углы сглажены басовыми ловушками. Это была не просто жилая комната, это была студия. Воздух здесь казался плотным, очищенным от любых отражений. В такой тишине каждое твое слово кажется голым, выставленным на витрину.

- Проходите, не стойте в дверях, - бросил он, направляясь к рабочему столу в углу.

Я сделала несколько шагов по мягкому ковролину, который полностью съедал звук моих шагов. Мое тело тут же отреагировало: плечи опустились, дыхание стало глубже. Это была идеальная среда для сенсорной депривации.

И тут я увидела его рабочее место.

На массивном столе, рядом с двумя огромными мониторами, стоял микрофон. Не какая-нибудь дешевая поделка для стримов, а серьезный конденсаторный Neumann, защищенный массивным пауком и обтянутый профессиональным поп-фильтром. Рядом - аудиоинтерфейс с мягко мерцающими индикаторами уровня.

Мое сердце не "ухнуло вниз" - это слишком дешевая метафора. Оно просто сбилось с ритма, выдав синкопу в пять четвертей. Я замерла, глядя на этот микрофон так, словно это была заряженная пушка.

На столе, прямо под лампой, лежала стопка распечатанных листов. Бумага выглядела усталой - загнутые углы, пятна от кофе, многочисленные пометки на полях. Я сделала еще шаг, почти не дыша. В бассейне, когда ты уходишь на глубину, наступает момент, когда давление воды становится привычным, и ты начинаешь видеть четче.

Игра теней. Глава 12.

Крупный шрифт заголовка ударил меня по глазам. Это была она. Рукопись, которую я редактировала последние три недели. Голос, который жил в моих наушниках, который стал интимнее любого реального шепота, принадлежал этому человеку с тяжелыми шагами и сухой манерой общения.

Мой сосед - это Мирон.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, словно я резко вышла из теплого душа на мороз. Мышцы спины непроизвольно сократились. Мирон стоял ко мне спиной, копаясь в ящике с инструментами, и его голос - тот самый, настоящий, не пропущенный через фильтры и плагины - прозвучал в этой стерильной тишине:

- Нашел. Вот эта подойдет. Она с защитой от перегрева.

Он обернулся и замер, увидев, куда я смотрю. Его лицо в один миг изменилось. Та самая маска технической отстраненности дала трещину. Он не испугался, нет. Он ощетинился. Это была мгновенная мобилизация, переход в режим обороны.

- Вы читаете чужие бумаги без разрешения? - спросил он. Его темп речи ускорился, фразы стали еще короче, как будто он выстраивал вокруг себя частокол.

Я не могла говорить. В горле пересохло, как после долгого заплыва в сильно хлорированной воде. Я смотрела на листы и видела свое имя. Александра. Оно было написано на полях несколько раз и обведено жирным черным маркером. Рядом стояли знаки вопроса и какие-то цифры - таймкоды?

- Это... это я, - наконец выдавила я. Голос прозвучал плоско, без обертонов. - Я ваш редактор. Саша. Александра Кольцова.

Тишина, воцарившаяся после моих слов, была такой густой, что ее можно было резать ножом. Индикаторы на аудиоинтерфейсе продолжали мерцать - зеленый, зеленый, желтый. Мирон смотрел на меня так, словно я только что призналась в убийстве. Его интеллектуальная броня, все эти сложные синтаксические конструкции, за которыми он прятался в своих записях, сейчас казались бесполезными.

- Черт, - коротко бросил он. Это было не ругательство, а констатация факта. Крах системы безопасности.

Он положил розетку на стол, прямо поверх рукописи. Его пальцы, длинные и тонкие, как у пианиста, заметно подрагивали. Он тут же спрятал их в карманы джинсов.

- И как давно вы... догадались? - спросил он. Его голос стал тише, в нем появилось то самое дребезжание, которое он так тщательно вырезал при монтаже. Я слышала его уязвимость не ушами - я чувствовала ее солнечным сплетением.

- Только что, - честно ответила я. - Хотя... были звоночки. Ваш голос. Я редактирую его по восемь часов в день. Я знаю каждый ваш вдох, каждую паузу. Я знаю, где вы запинаетесь, когда тема становится слишком личной. Но я не думала, что вы - это вы. В жизни вы... другой.

- Какой "другой"? - он прищурился. - Слишком обычный? Недостаточно загадочный для автора бестселлеров?

- Более закрытый, - я сделала шаг к столу, несмотря на его защитную позу. - В записях вы звучите как океан. А здесь... как пустой сосуд. Вы специально это делаете? Прячетесь?

Он усмехнулся, но это была невеселая усмешка.

- Открытость - это передача противнику заряженного пистолета, - сказал он, и я узнала эту фразу. Она была в девятой главе. - Вы же профессионал, Саша. Вы должны понимать. Голос - это инструмент. То, что вы слышите в наушниках, - это конструкция. Тщательно выверенная, отредактированная... вами же, кстати.

- Но чувства там настоящие, - возразила я. Мой внутренний профессор замолчал, уступив место той девочке, которая когда-то ловила шаги отца в коридоре. - Искренность невозможно подделать на записи. Частотные характеристики не врут. Когда вы читали кусок про исчезновение матери в "Игре теней", у вас микро-дрожь была на частоте триста герц. Это нельзя сымитировать.

Мирон резко отвернулся. Он подошел к окну и уставился на огни города. Его спина была напряжена, как струна, натянутая до предела.

- Вы препарируете меня, - глухо сказал он. - Вы разбираете мою душу на спектрограммы. Это... невыносимо.

- Это моя работа, - я подошла ближе. - Я должна слышать правду. Если я ее не слышу, слушатель тоже не поверит.

- И что вы услышали на полях? - он кивнул на рукопись, где мое имя было обведено в кружок.

Я почувствовала, как краска заливает лицо. Это было физиологическое ощущение тепла, поднимающегося от шеи к щекам.

- Зачем вы это писали? - спросила я, игнорируя его вопрос.

Он молчал долго. В студийной тишине это молчание казалось бесконечным. Я слышала только гул крови в собственных ушах.

- Потому что вы единственный человек, который меня действительно слышит, - наконец сказал он, не оборачиваясь. - Не просто слушает, а слышит. Вы замечаете те мелочи, которые я сам пытаюсь скрыть. Ваши правки... они как удары по живой коже. Вы требуете, чтобы я был честным там, где мне хочется соврать. Это бесит. Это пугает. И это... притягивает.

Я смотрела на его затылок, на коротко стриженные волосы, и мне внезапно захотелось дотронуться до него. Не из романтического порыва, а из профессионального любопытства - проверить, насколько он реален. Мое тело, привыкшее к контролю, сейчас требовало действия.

- Вы боитесь, что я узнаю вас настоящим? - тихо спросила я.

Он резко обернулся. Его глаза сверкали.

- Я боюсь, что вы уже узнали. И что то, что вы узнали, вам не понравится. В наушниках я - герой, мученик, философ. А здесь я просто сосед с паяльником, у которого вечно гремит музыка.

- Музыка была хорошая, - заметила я, пытаясь разрядить обстановку. - Рахманинов?

- Второй концерт, - буркнул он. - Помогает сосредоточиться.

Он снова взял розетку со стола. Его движения стали резкими, почти грубыми.

- Идемте. Надо починить вашу чертову розетку, пока мы окончательно не утонули в этом психоанализе.

Мы вернулись в мою квартиру. Мирон работал молча, и эта тишина была уже другой - не враждебной, а тяжелой от невысказанных слов. Я стояла рядом, подсвечивая ему, и смотрела на его руки. Теперь, когда я знала, чей это голос, каждое его движение обретало новый смысл. Вот этот палец нажимает на кнопку записи. Эти губы произносят те самые слова, от которых у меня перехватывало дыхание в бассейне.

- Готово, - сказал он, поднимаясь. - Включайте свет.

Я щелкнула выключателем. Комната залилась ярким, безжалостным светом. Копоть вокруг розетки выглядела еще уродливее.

- Спасибо, - сказала я.

Он стоял посреди моей прихожей, большой, неуклюжий в этой тесной квартире, со своим ящиком инструментов. Он выглядел так, словно хотел что-то сказать, но слова застревали у него в горле, натыкаясь на внутренние фильтры.

- Саша, - начал он. Мое имя в его исполнении прозвучало странно. Не так, как в моих мыслях, и не так, как на полях его рукописи. В нем было больше... веса. - Забудьте о том, что вы видели в моей комнате.