Удивительные истории о кофе

Рома зажмурился. Он возвращался три раза. Этот уже четвертый. Маршрут с юга считается самым простым. Он мог бы уже пойти сложным – с севера. Мог бы. Но его цель – не вершина. Ему важно дойти до седловины, остальное его не интересует. Инструктора и новые попутчики не в курсе, он никому не говорит. Многие относятся к Эльбрусу как к божеству, проверяют себя на прочность, чего-то достигают, самоутверждаются.

Рома возвращается, чтобы на мгновение встретить Валю. Она там навсегда. Тело вывезли и похоронили, но живой и смеющейся он видел Валю в последний раз там – в предрассветной темноте, на белом фоне, когда он обернулся, а она махнула ему палкой. Очки, баф, вся экипировка, но он знал: Валя смеется.

Теперь он приходит на седловину – где-то там вмерз в лед последний Валин смех.

Черт.

Маша хорошая. Маша кормит Сурка в его отсутствие, что-то еще делает по дому, он не может не видеть ее заботы.

Но он тоже вмерз в лед.

Было бы честнее по отношению ко всем – к Вале, к Маше, ко всему миру – замерзнуть по-настоящему. Не вернуться.

Рома не думал всерьез о самоубийстве, но какой-то частью себя всякий раз надеялся, что у него откажет сердце. Там же.

«Вперед и вверх», – сказала женщина в метро.

«Легкой горы», – сказала Маша. Но Маша-то знает, почему он идет. Она повторила формулу просто так, потому что нельзя не повторить.

А если – не пойти?

Рома снова зажмурился, сильно, до боли. Он представил, как Маша открывает дверь его квартиры, заходит. Он почему-то думает, что она утыкается носом в его куртку и какое-то время стоит на месте. Он бы сделал так в квартире любимого человека.

Сурок выходит вперевалочку с утробным «я уже неделю как полгода голодаю» ревом. Маша балует кота, раскармливает, хотя знает, что коту вредно переедать.

Она наверняка варит себе кофе в медной джезве. Это была Валина джезва, теперь ее достает только Маша.

Все правильно. Черт. Ей-то нафига все это? Полумертвый мужик с мертвой женой. Чего она ждет? Что он оттает?

Рома, не открывая глаз, прислушался к своим ощущениям. Сегодня вроде бы все как обычно, но что-то иначе. Та женщина в красном. Вся острая, как меч из восточного кино, как веер, как еще сказать, но глаза… сколько в них тепла и сочувствия!.. Как будто она знала. Или как будто она оплакивала что-то в себе само́й.

Рома представил, как Маша сидит, скрестив ноги, на кухонном диване и держит руками кружку с кофе. Дует на пенку. У Маши длинные волосы, они рассыпаны по плечам, ему нравится, на самом деле, смотреть на волны волос, на Машины пальцы, на детскую припухлость губы, на ямочки на щеках, на ее брекеты, курносый нос. Она совсем не похожа на Валю. Она другая. Она мягкая. Безропотная. Сурок тоже это знает. Он ждет сентябрьской кормежки: раз в году он отрывается – две недели. Потом придется сажать его на диету.

Сердце сжалось, будто пропустило удар, будто ничего не случилось, но Рома вздрогнул от укола боли. Лед треснул. Болело не сердце, болело что-то другое.

Где оно?

Не открывая глаз, на ощупь он встал, сделал шаг в сторону. Потом открыл глаза, но ничего не увидел – только снежную белизну, предрассветную темноту и Валю в очках и бафе. Она больше не смеялась. Она подняла палку и помахала ему.

Она прощалась.

Рома пошел прочь от столика кофейни, на столе остывал нетронутый американо. На ходу достал телефон, набрал сообщение.

«Я домой».

«??? Что случилось?»

«Все в порядке. Приезжай ко мне».

«Сегодня?»

«Да. Корм куплю сам».

Маша в замешательстве отложила телефон и взяла в руки кружку с кофе.

На самом деле она уже была в Роминой квартире. Она сидела на диване, скрестив ноги, Сурок привычно дремал рядом.

Маша приехала почти сразу после того, как Рома написал, что стартует в аэропорт. Она могла приехать завтра, она знала, что у Сурка в мисках достаточно корма и воды, но она не могла ждать. Ей хотелось зайти в квартиру, провести ладонью по Роминым курткам, уткнуться носом в его одежду (она ничего не могла с собой поделать). Сварить кофе в старой медной джезве, обнять кота, наплакаться в его шерсть, успокоиться, задремать на кухне под пледом.

Примерить на себя чужую жизнь. Притвориться (перед собой? перед котом?), что она здесь совсем-совсем своя. Рома купил ей тапки – вишневые, со смешными помпонами. Она и так часто бывает у него, приезжает в гости, привозит еду или готовит у него на кухне. Рома оставляет ключи у консьержки. Он бы сделал ей комплект, если бы она попросила, Маша уверена. Но она не просит. Она не говорит ни слова, не делает ни шагу вперед. Выполняет любые Ромины просьбы и ничего не ждет взамен.

Брательник говорит, она чокнутая. Маша согласна. Но что делать, если ей ничего другого и не хочется?

Никого другого.

Рома с Валей были женаты три года, и все эти три года у Маши была иная жизнь. Она встречалась с однокурсником, чуть не вышла замуж, передумала, все время была занята, чуть не переехала работать в Нижний, но все-таки выбрала контору в Питере.

Потом не стало Вали.

Рома выглядел так, будто без подпорки упадет и умрет. Маша решила стать этой «подпоркой». На время, конечно. Нет, вся компания помогала – у них были чуть ли не «дежурства по Роме». Похороны, девять дней, сорок дней, потом первая годовщина… Время шло, из «подпорок» рядом осталась только Маша. Она узнала Рому гораздо лучше, чем раньше, и открыла в себе новое, более глубокое чувство. Сначала она не признавалась в этом даже себе. Думала, что Рома вот-вот оклемается, перестанет в ней нуждаться и она отступит, потихоньку выйдет из его жизни, пятясь на цыпочках, не дыша и стараясь больше не помешать.

В один из Роминых сентябрьских отъездов Маша поняла, что никуда не выйдет. Из этой жизни ее можно только выгнать. Или вытащить за шкирку.

Брательник, кстати, как-то попробовал.

– Ты не видишь, что ему никто не нужен? Ты хочешь остаток дней провести с котом на коленях в чужой кухне?

Она вообще-то хотела. Но промолчала. Маша часто молчала. Она молчала и о том, что сам брательник мается дурью и не может признаться в любви своей… как это сказать? Крашу? Крашице? Как сейчас говорит современная молодежь? В общем, девушке, по которой он безнадежно сохнет уже полгода. Нашелся тоже, коуч. Маше хотя бы не надо ни в чем признаваться Роме: она уверена, что он все понимает. Он иногда так смотрит на нее, будто видит ее насквозь. Вроде бы что-то собирается сказать, но молчит. И она молчит. Маша будет молчать сколько надо.

Ну вот так, да. Это ее выбор.

Рома едет домой.

Маша погладила Сурка и посмотрела в окно. Кухню заливал яркий, желтый, горячий сентябрьский свет.

Она перечитала последнее сообщение.

«Все в порядке. Приезжай ко мне».

Что случилось? Рейс отменили? Или?..

Маша сделала еще глоток кофе. Она варит кофе так: ледяная вода (обязательно минут десять в морозилке), несколько розовых бутонов, щепоть гималайской соли и свежемолотого перца. Розовые бутоны она покупает сама и держит их в керамической баночке в шкафу. У нее никогда не убегает кофе, потому что Маша не отводит взгляда от джезвы. У Вали кофе всегда убегал, она шутила, что на кухне живет кофейный монстр, который отвлекает ее в самую неподходящую секунду. Видимо, монстр покинул этот дом вместе с Валей. Маша вздохнула.

Она совсем не похожа на Валю. Валя была тонкой, сильной, гибкой, натянутой как струна, быстрой. Маша мягкая, слабая. Медленная.

Зато она не отводит взгляда. От кофе. От Ромы. От жизни. Маша смотрит пристально, и под ее взглядом теплеет, оживает, двигается все сущее – вот Сурок проснулся и смотрит на нее, хотя и говорят, что кошки не любят прямой взгляд. Но Сурок смотрит ей прямо в душу. Маша знает: кот, как и она сама, умеет видеть жизнь на всю глубину.

Рома едет домой, шепчет она коту. Что мне делать, спрашивает она кота.

Принимай, держи, беззвучно отвечает кот. Люби.

– Люблю, – говорит Маша вслух, и в это мгновение звонит телефон.

Брательник.

– Просто пожелай мне удачи, – говорит он вместо «привет».

– Желаю. – Маша доливает себе еще кофе из джезвы, придерживая телефон ухом. – Что на повестке?

– Счастье. – Брательник обычно скуп на эмоции, но Маша слышит, как он волнуется, выбирая слова. – Все задрало.

Видимо, решился позвать на свидание эту свою… Вообще, брательник не донжуан, нормальный мужик. Однолюб, как и она сама. Наверное. Они не то чтобы поверяют друг другу все сердечные тайны, просто у них крепкая связь. Антон чувствует ее, она – его, так было с детства. Вот сейчас Маша открывает рот, чтобы рассказать про Рому, но медлит. Потом. Сейчас важнее найти подходящие слова для брата.

– Все будет вовремя, – говорит она, и кот, будто ждавший ее слов, смотрит одобрительно. – Мне кажется, сегодня хороший день.

Маша следит взглядом за солнечным лучом. В луче танцуют пылинки. Медленно.

– Очень хороший день, – повторяет она.

Антон кладет трубку.

Солнце отражается в окнах напротив.

Почему сегодня? Почему сегодня у него ощущение, что пора изменить свою жизнь? Свою, чужую – любую? Хотя бы попытаться.

Зоя так быстро ответила с утра в чате, что он чуть не выронил телефон. Она записана у него в контактах как Zoe. Он влюблен в каждую букву, иногда просто заходит в чат посмотреть на это крошечное имя – совершенное, изысканное.

В центре города есть булочная Zoe, Антон даже делает крюк – лишь бы лишний раз увидеть вывеску. Взрослый мужик, блин, а ведет себя как школьник.

Счастливый школьник.

Антон достает сифон с полки. Так, обеденный перерыв, кофе, потом еще поработать до пяти, хорошо, что сегодня можно работать из дома, а потом, потом – он смотрит на настенные часы – он напишет Зое. Просто так. Например: «Не хочешь погулять? Сегодня погода нереальная». Или позвать ее на выставку? Она писала недавно в соцсети, что хочет на выставку в Росфото – «Случайность/Сингулярность/Приключение». То, что нужно.

Но сначала – кофе.

Антон наливает в нижний сосуд триста семьдесят пять миллилитров свежекипяченой воды, устанавливает верхний сосуд, зажигает горелку и ставит ее под нижним сосудом. Приготовление кофе как медитация.

Приготовление кофе – способ собрать себя из осколков, упорядочить, настроить на правильный лад. Солнце размашисто бьет лучами по столу, сосуды бликуют. Антон устанавливает верхнюю колбу, создавая герметичное соединение с нижней.

У него все получится. Любовь на самом деле сложная штука. Непонятно, почему она выбирает нас, когда это происходит – в какой конкретно день, час, мгновение. Он влюбился в Зою, едва увидел ее в общей компании. Она кусала прядь волос и читала книгу с каким-то сверхсложным названием. Что-то про концептосферу эмоций. А потом подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Он пропал.

Вода начала кипеть и подниматься, Антон уменьшил огонь. Он засыпал в кофемолку двадцать шесть граммов кофе. Помол нужен мельче, чем для фильтра, но крупнее, чем для гейзерной кофеварки. Любовь – как химия. Нет, на самом деле любовь непостижима. Возможно, первый толчок, импульс может быть обусловлен движением молекул – почему его так потянуло именно к Зое? Но потом любовь подпитывается деятельным участием. Интересом. «Любовь – это постоянное вопрошание». Кто это сказал, Кундера? Антон так мало спрашивает у Зои, он боится помешать ей, но сколько можно бояться?

Сестра сказала: «Все будет вовремя», – вроде и банальность, но голос у нее изменился. Что-то новое в воздухе.

В мире. В душе.

Антон засыпал кофе в колбу с водой. Отсчитал минуту и десять секунд, выключил горелку, перемешал кофе, прикрыл глаза и втянул носом запах. Кофе начал потихоньку переходить в нижний сосуд.

Еще немного.

Еще чуть-чуть.

А зачем, собственно, ждать конца рабочего дня? Можно написать ей прямо сейчас. Антон не отводил взгляда от стеклянного сосуда с солнечным бликом на боку; он своими руками творил – можно назвать это магией, можно назвать наукой, можно назвать, собственно, любовью – кофе. Антон представил, как Зоя сидит напротив и завороженно наблюдает за процессом.

Он взял в руки телефон и открыл мессенджер.

«Zoe печатает…»

Антон ждал.

Кофе перестал булькать.

«Привет. Что делаешь сегодня вечером?»

Алла Литоренко

Американо для Егорыча

Поезд прибыл с опозданием. Из вагона, пропахшего чужим несвежим бельем и копченой колбасой, Егорыч вышел последним.

Руку оттягивала потертая дорожная сумка, под завязку набитая гостинцами. Широкоплечая проводница с квадратным мужским подбородком предложила помочь.

– Справлюсь! – гаркнул Егорыч и неловко спрыгнул с последней ступеньки на сырой от дождя асфальт.

Левое колено пронзила острая боль. Егорыч поморщился и тут же замахал свободной рукой на проводницу, отгоняя ее, будто комара.

– Не надо, – буркнул старик, растирая затекшую от долгого сидения поясницу. – Чай не фарфор, не тресну!

– Вас не встречают? – не отставала проводница.

Егорыч сплюнул. Вот же привязалась!

– Доберусь. Тут недалеко.

Поймав сочувствующий взгляд, Егорыч приосанился.

– Внучка должна была встретить. Да не смогла. Ребенка оставить не с кем.

– Правнук ваш? – Проводнице явно было скучно, ей хотелось вести долгие бесполезные беседы под стук отъезжающих от вокзала поездов. – Малыш совсем?

– Какой малыш? – взъерепенился Егорыч. – Шестой месяц пошел! Богатырь-парень.

Телефон в кармане штопаной-перештопаной куртки призывно пискнул. Егорыч, водрузив на нос очки, попрощался с проводницей и побрел к автобусной остановке. По пути прочитал сообщение от Веры.

«Дед! Ну не упрямься, дед! Давай я тебе такси вызову. Для нас – копейки. Для тебя – комфорт».

«Я те вызову! Пиши адрес», – отправил Егорыч ответное сообщение и сжал старенький кнопочный «Самсунг» заскорузлой ладонью.

Нинка, покойная супруга, страсть как любила разъезжать на такси. Для нее, деревенской, это было наподобие аттракциона. Егорыч прикрыл глаза, прошлое накатило теплой волной.

…Слева и справа мелькают высотные дома современных микрорайонов, горят огнями витрины магазинов, и Нинка, блаженно жмурясь, толкает Егорыча в бок: «Будет что бабам рассказать! Обзавидуются, дурынды».