Сказания о гонце из забытого княжества: Гонец Чёрного Бора.

Гриша поднялся. Выпрямил спину, чувствуя каждую мышцу, каждую кость. В груди, под одеждой, береста остыла, вернувшись к своей ледяной, мертвенной температуре. Но в ней теперь чувствовалась тяжесть. Тяжесть сделанного выбора.

Он поглядел вдаль, поверх болота, туда, где на холме уже ясно виднелись частокол и сторожевые вышки Черноборска. Огни сигнальных костров казались жёлтыми, тёплыми точками. Приют. Безопасность. Конец пути.

Но Григорий больше не видел спасения. Он видел цель. И понимал, что везёт к ней не просто донесение. Он везёт инфекцию. Знамение. Вызов.

Он погладил Вихря по шее, собрав в кулак всю свою волю.

—Потерпи, друг. Совсем немного. Надо предупредить.

Они двинулись по дороге к воротам, оставляя за спиной иней и молчание, которые, казалось, ждали, не отступят ли они назад. Но они не отступали.

Гонец нёс свою весть. И цена за эту переправу уже была заплачена, страхом, кровью и ледяным ожогом на сердце.

Глава 3. Княжьи Врата.

Трава под ногами всё ещё хрустела ледяным инеем, хотя от крепостных стен Черноборска уже тянуло дымом очагов, запахом томлёного мяса, свежего хлеба и людским гулом — звуками жизни, которая казалась Грише теперь чужой и призрачной.

Ворота были тяжёлыми, массивными, из вековых дубовых досок, скреплённых толстыми полосами железа. Металл почернел от сырости и времени, покрылся узорчатой ржавчиной, словно древними рунами, начертанными самой природой. В щели между досками пробивались тонкие нити серого мха, а у основания створок скопилась груда опавших ещё с прошлого года листьев, будто бы сама осень пряталась здесь от лета.

Над воротами, на вышке с резными зубцами, замерли двое стражников. Их фигуры чётко вырисовывались на фоне хмурого неба, затянутого свинцовыми тучами. Доспехи, хоть и потёртые в битвах, выглядели добротными: кольчуги с медными заклёпками, наплечники, украшенные изображениями волчьих голов, знак местного воеводы Ратши. На поясах висели короткие мечи в кожаных ножнах, а руки сжимали луки с наложенными стрелами.

Увидев одинокого всадника, устало ковыляющего к стенам, стражники насторожились. Один из них, постарше, с сединой в бороде и шрамом через левую бровь, чуть приподнял лук, оценивающе прищурившись. Второй, помоложе, с напряжённым лицом и сжатыми губами, последовал его примеру, тетива тихо заскрипела натягиваясь.

— Стой! Кто идёт? — раздался окрик, резкий и деловой, усиленный эхом меж каменных стен. Голос звучал твёрдо, без угрозы, но и без приветливости, так говорят те, кто привык встречать на дорогах не путников, а опасности.

Голос был таким обыденным, что Гриша на миг растерялся. Ему казалось, что из его горла должен вырваться нечеловеческий крик, предупреждающий об опасности. Но он лишь сильнее вцепился в гриву Вихря.

— Гонец княжий! — прокричал он, и звук вышел сиплым, надтреснутым. — Григорий, Васильев сын! Срочная весть к князю Ярославу!

Стражники переглянулись. Один, что был помоложе, прищурился.

— Васильев? Ты что ли? Лик-то на тебе нездешний… И конь твой…

— Мешкать некогда! — перебил Гриша, и в его голосе впервые зазвучали нотки той команды, которой он научился, служа отцу. Он поднял руку, показывая на княжеский терем, видневшийся над частоколом. — Весть из Заозерья. Из Чёрного Бора. Пропустите!

Слова «из Чёрного Бора» подействовали как щелчок кнута. Лица стражников вытянулись. Старший, бородатый, кивнул.

— Пропустить! К писарю в сени! — И, уже обращаясь к Грише, добавил тише, с непонятной смесью страха и любопытства: — Иди, Григорий. Вид у тебя… нехороший.

Ворота с тяжёлым скрипом отворили ровно настолько, чтобы пропустить всадника.

И Гриша въехал в Черноборск.

Контраст оглушил, словно удар колокольного звона в рассветный час. После гнетущей тишины болот и глухого леса, где лишь изредка вскрикивала болотная птица да шелестели камыши, его встретила буйная какофония жизни, яркая, шумная.

У въезда в поселение толпились люди. Резвые торговки, раскрасневшиеся от летнего зноя и собственного задора, зазывали покупателей зычными голосами:

— Пироги горячие, с малиной да с брусникой! Кому пироги, к обеду в радость, к вечеру в сладость!

— Лён добрый, ровный, не рвётся! Для рубахи, для скатерти, всё у нас найдётся!

Где‑то неподалёку, за поворотом, мерно стучали топоры из кузницы — тук‑тук, тук‑тук — в такт кузнечным мехам, а в ответ им звенела сталь, будто сама земля напевала древнюю песню труда. По пыльной улице, поднимая клубы золотистой пыли, гоняли обруч ребятишки, звонко смеялись, кричали, спорили, кто дальше прокатит деревянное колесо. Их босые ноги мелькали среди пучков полыни и подорожника, пробившегося сквозь трещины в земле.

У старой часовни, увитой диким хмелем, протяжно пел нищий слепец. Голос его, низкий и печальный, плыл над улицей, смешиваясь с другими звуками:

«Ой, да не ветры веют буйные,

Не дубравы шепчут тёмные…

А судьба моя — дальняя дорога,

Да слеза горька, да доля строга…»

Воздух был тёпел, насыщен запахами, что сплетались в единый летний дух: аромат свежеиспечённого хлеба из ближней пекарни, сладковатый дымок от жаровни с пряными травами, терпкий дёготь от колёс телег, конский навоз, смешанный с пылью, и лёгкий, едва уловимый запах человеческого пота, живой, тёплый, настоящий.

Солнце, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, заливало всё вокруг золотистым светом. Оно ярко освещало резные наличники на избах, причудливые узоры, вырезанные искусной рукой: завитки, птицы, солнечные колёса. Пестрые сарафаны торговок вспыхивали алыми, лазурными, изумрудными красками, словно цветы на лугу. А в канавах по краям улицы блестели лужи после недавнего дождя, в них отражались облака, крыши, ветви яблонь, и казалось, сама земля хранит в себе осколки небесного зеркала.

Гриша остановился зажмурившись. Ему было физически больно от этого шума и цвета. Он чувствовал себя слепым щенком, вытащенным из тёмной норы на яркий свет. И под грубой рубахой, прямо у сердца, береста отозвалась тупой, холодной пульсацией, будто напоминая: ты здесь чужой. Ты принёс сюда меня.

«Сначала Вихрь», — прошептал он себе, стиснув зубы.

Конюшни княжеского двора стояли в стороне, у восточной стены. Запах сена и навозной жижи был знакомым, почти успокаивающим. Но взгляд старого конюха, к которому Гриша подвёл хромающего Вихря, стал каменным, едва тот увидел рану.

— Э-э-э, парень… Это что ж такое? — Конюх, коренастый мужчина по имени Тит, осторожно присел, не касаясь ноги коня. — Кололся, говоришь? Такого от колода не бывает. Края… синие. И запах… — Он понюхал воздух и сморщился. — Тьфу! Словно морозом из глубины земли потянуло. Не к добру это.

— Нужен знахарь? — просто спросил Гриша.

Тит исподлобья посмотрел на него, потом кивнул в сторону дальнего конца посада, где избы жались к самой стене, почти к лесу.

— Чаровлада ищи. Старик, что у Старой Ели живёт. Ты про него, наверное, слыхивал. Он… к такому делу руки имеет. Но смотри, попов-то стороной обойди. Не жалуют они его.

Дорога к Старой Ели вилась среди высоких ромашек и колокольчиков, шуршала под копытами Вихря сухой травой, пахла нагретой солнцем полынью и мёдом диких пчёл. Вдалеке, за поворотом, показалась новая церквушка, ещё молодая, не успевшая постареть под дождями и ветрами. Бревна, свежесрубленные, блестели янтарными потеками смолы, а кресты на куполах отливали медью в лучах полуденного солнца. Пахло смолой и ладаном, тонкий, сладковатый аромат смешивался с летним духом лугов.

У крыльца, на каменных ступенях, в тени резного козырька, стоял отец Серафим. Одет он был в чёрное как вороново крыло одеяние, ткань ложилась строгими складками, не шелохнувшись даже от лёгкого ветерка. Греческий монах был не стар годами, но суровость жизни и аскеза заострили его черты: скулы выступили резче, вокруг глаз залегли глубокие тени, а губы сжались в тонкую линию, превратив лицо в аскетичную маску,

Его тёмные глаза, холодные и проницательные, уставились на Гришу, как два буравчика, точно пытались просверлить душу, добраться до самых потаённых мыслей. Взор был неподвижен, лишён приветливости, но и не враждебен, скорее изучающий, взвешивающий, оценивающий. Длинные пальцы правой руки перебирали чётки, чёрные, гладкие, отполированные годами молитв; бусины тихо постукивали, отсчитывая мгновения тишины.

Вихрь фыркнул, переступая с ноги на ногу, почуяв напряжение в воздухе. Григорий невольно выпрямился, ощутив на себе этот тяжёлый взгляд. Лето вокруг жило своей жизнью: стрекотали кузнечики в траве, где‑то вдали звенел голос жаворонка, ветер шевелил макушки елей. Но здесь, у крыльца церкви, время замерло, только стук чёток да взгляд Серафима, холодный и острый как клинок.

— Гонец, — прошептал поп, и его тонкие губы изогнулись в подобие улыбки, в которой не было ни капли тепла. — С сумой пустой не ездят. Вести несёшь?

Гриша лишь кивнул, стараясь обойти его стороной.

— Вести. Князю.

— Откуда-вести-то? — голос Серафима стал сладковато-вязким как патока.

— Из Чёрного Бора, — буркнул Гриша, уже ненавидя этот вопрос.

Лицо попа исказилось едва заметной гримасой отвращения и… интереса.

— Из тёмных мест. Осторожнее, сын мой. Иногда весть, как уголь в руках. Не сожгись.

Гриша не ответил, ускорив шаг. Он чувствовал на спине тяжёлый, неотступный взгляд, который, казалось, пытался проникнуть сквозь кожу и ткань, чтобы увидеть спрятанное в сумке.

Изба Чаровлада стояла под сенью огромной, полузасохшей ели, древнего дерева, что видело не одно поколение людей. Её искривлённые корни, толстые и узловатые, как каменные пальцы великана, выпирали из земли, впивались в неё с упорством чего‑то живого, не желающего сдаваться времени. Ветви ели, редкие и сухие в верхней части, ниже покрывались тёмно‑зелёной хвоей, создавая над избой сумрачный шатёр.

Казалось дом вырос из самого леса, не построен, а пробуждён к жизни древними силами. Низкий, приземистый, он почти сливался с окружающей чащей. Стены, сложенные из потемневших от дождей брёвен, обросли бархатным мхом в тени северной стороны. Крыша из бересты и дранки местами проросла пучками травы, а по углам свисали седые пряди лишайника, будто сама природа пыталась укутать избу в свои покровы. Маленькие окошки, затянутые бычьим пузырём, напоминали глаза древнего существа, следящего за лесом.

Воздух вокруг пропах дымом полыни, горьковатым, очищающим, сушёным кореньем и травами, развешанными под крышей. К этому примешивался ещё один запах, древний, земляной, точно здесь, у корней старой ели, сама Мать‑Сыра‑Земля дышала вековой мудростью. Где‑то рядом журчал невидимый родник, и его свежесть разбавляла густую летнюю духоту.

Скрипнула дверь, тихо, но отчётливо, как бы предупреждая о чём‑то. На порог вышел старик. Он был высок и сух, как лесной посох, что веками стоит в глуши, впитывая силу земли и неба. Длинные седые волосы и борода сливались в одно серебристое облако, окутывающее плечи, а из этой пелены горели два пронзительных глаза цвета старого мёда, удивительно молодые, ясные, с живым, острым блеском, будто в них теплился внутренний огонь.

Старик молча осмотрел Гришу с головы до ног, взгляд его, цепкий и внимательный, задержался на измятой одежде, на дорожной пыли на сапогах, на рукояти меча у пояса. Потом перевёл взор на Вихря.

— Приведи ближе, — сказал он голосом, похожим на шелест сухих листьев.

Чаровлад велел Грише держать коня, а сам принялся осматривать рану. Его длинные, узловатые пальцы двигались легко, почти не касаясь плоти. Он принюхался к тёмной сукровице, потрогал синеву вокруг раны, потом закрыл глаза, положив ладонь чуть выше копыта.

Помолчал долго.

— Не железо это резало, — наконец изрёк он, открыв глаза. В них плескалось понимание, граничащее с тревогой. — И не зверь. Это холод резал. Холод из такого места, где нет ни солнца, ни луны, только вечный лёд на душе. Конь твой ступил туда, куда живым ступать не след. И место это за ним… прилипло.

— Можно вылечить? — спросил Гриша, и в голосе его дрогнуло.

Чаровлад посмотрел на него, и взгляд его стал тяжёлым, испытующим.

— Можно попытаться. Но плата будет. Не серебром.

Он повернулся, сделал гонцу знак следовать за ним. Григорий бросил повод коня на жердь и пошел в избу за волхвом.

Внутри избы было темно и прохладно. На полках сушились пучки трав, висели связки лука, чеснока, корешки причудливой формы. Оказавшись здесь, старик начал рыться в кованом сундуке.

— Ты принёс сюда не только рану на коне, парень. Ты принёс что-то ещё. Что-то, что дышит холодом и старой злобой. Оно у тебя в сумке. Или на сердце.

Гриша похолодел. Он молчал.

— Ладно, не говори, — махнул рукой целитель. — Сперва дело. — Он достал из сундука горсть серого пепла, пучок засушенного папоротника и маленький глиняный горшочек с мёдом, тёмным как ночь. — Пепел от огня, что жгли в ночь на Купалу. Папоротник, что видел, как цветут невидимые цветы. Мёд диких пчёл, что носятся меж миров. Будем лечить не тело, а душу раны.

Он начал бормотать что‑то под нос, слова странные, гортанные, рокочущие, не похожие ни на славянскую речь, ни на греческую, ни на какой‑либо иной язык, слышанный Гришей. Звуки лились неровно, то нарастая, как шум горной реки, то затихая до шёпота, будто сам воздух прислушивался к этим заклинаниям.

Чаровлад двигался плавно, но уверенно, словно исполнял древний танец, известный лишь хранителям забытых знаний. Он открывал потрёпанные мешочки из грубой холстины и кожи, висящие на стенках сундука, и бросал в глиняную плошку горсти сушёных трав. Пальцы его, узловатые и тёмные от времени, ловко отмеряли щепотки: тут — серебристую полынь, там — скрученные нити зверобоя, щепотку багульника, крупинки чего‑то чёрного, похожего на пепел старых костров.

Старик подходил к полкам, встроенным в бревенчатые стены избы, и брал оттуда нужные снадобья — то смолистый корешок, то пучок перьевидных листьев папоротника, то засушенные ягоды, чёрные и сморщенные, как глаза древних духов. Всё это он смешивал на старом дубовом столе, покрытом сетью царапин от ножей и лезвий, отметинами веков и тайн. Время от времени Чаровлад подогревал смесь над слабым пламенем лучины, дым поднимался тонкими струйками, вился кольцами, наполняя избу ароматами, от которых кружилась голова: терпкий дух можжевельника, горьковатая полынь, сладковатый чабрец и что‑то ещё, древнее, забытое, напоминающее о лесах, где ещё помнят имена духов.

Гриша наблюдал за этой картиной как заворожённый. Он ничего не понимал в этих действиях, но странные запахи и таинственные движения старика пробуждали в нём что‑то глубинное, дремавшее в крови многих поколений. В груди поднимались одновременно страх и благоговение перед неизвестным, как у ребёнка, впервые увидевшего ночной обряд у костра, когда ведун вызывает духов предков.

Наконец знахарь закончил свой обряд. Он бережно пересыпал получившийся пепел в маленький кожаный мешочек, прошептал ещё несколько слов, на этот раз едва слышно, почти беззвучно, и аккуратно завязал горловину шнурком.

Они вместе вернулись к коню. Чаровлад осторожно посыпал рану Вихря сероватым пеплом, затем взял растёртый папоротник и другие травы, смешанные с душистым липовым мёдом, и бережно втёр состав в кожу вокруг повреждения. Скакун вздрогнул, мышцы на шее напряглись, но он не заржал, не отпрянул. Напротив, его дыхание стало ровнее, а в глазах, полных боли, мелькнуло что‑то похожее на облегчение: будто холод, терзавший рану, на миг отступил перед теплом этого странного обряда, перед силой слов, что веками передавались от ведуна к ведуну.

— Теперь, — сказал Чаровлад, завязывая тряпицей ногу коня, — слушай. Рана может затянуться. А может и нет. Это зависит не от моих трав, а от того, уйдёт ли оно само. А уйдёт оно, только если уйдёт то, что ты принёс. Понимаешь?

Гриша кивнул, сжимая край сумки. Береста под пальцами была ледяной.

— Спасибо, дед.

— Не благодари рано, — проворчал Чаровлад. — Иди к своему князю, коня пока у меня оставь, я присмотрю. Но помни: камень, брошенный в болото, круги расходиться заставляет. Твои круги только начались.

Теперь Гриша мог спокойно отправиться с донесением к князю. Путь к княжескому двору вёл мимо яблонь, усыпанных бело‑розовыми цветами, их сладкий аромат смешивался с запахом свежескошенной травы и дымка от кухонных печей.

Княжеский терем встретил же его особым духом старины: пахло тёплым воском от оплывших свечей, дублёной кожей доспехов и влажным деревом, могучими дубовыми брёвнами, что веками хранили тепло и тайны рода Мшарынских. Тяжёлые двери, украшенные резьбой с изображениями зверей и растений, скрипнули, впуская гонца в святая святых.

В гриднице царил полумрак, свет проникал через узкие окна‑бойницы, пробиваясь тонкими золотистыми лучами, в которых танцевали пылинки. На стенах висели щиты с родовыми знаками, мечи в узорчатых ножнах, медвежьи и волчьи шкуры. В воздухе витала атмосфера власти, вековых решений и незримого напряжения, казалось комната помнила все клятвы и заговоры, произнесённые под её сводами.

На резном деревянном кресле, украшенном изображениями дубовых ветвей, сидел Ярослав Мшарынский. Князь был не стар, лет тридцати, может, чуть больше, но власть, бремя ответственности и ночные думы уже оставили след: тонкие морщины собрались у глаз, а у рта залегла жёсткая складка, выдающая привычку принимать непростые решения.

Волосы его, русые, как гречишный мёд на летнем солнце, были подстрижены по‑военному, открывая высокий лоб. Одет Ярослав был просто, но дорого: льняная рубаха с тонкой вышивкой по вороту и рукавам, подпоясанная кожаным ремнём с серебряными накладками. На пальце блестел перстень, массивный, серебряный, с изображением могучего дуба, корнями уходящего в землю, ветвями касающегося небес: герб Мшарынских, символ стойкости и связи с родной землёй.

Рядом с князем, чуть поодаль, стоял отец Серафим, чёрный и недвижимый, как тень, отбрасываемая древним дубом в полдень. Его одеяние, не шелохнулось даже от лёгкого сквозняка, что пробежал по гриднице. Взгляд монаха был опущен, но Гриша почувствовал, что тот замечает всё, каждый жест, каждый вздох.

У стены на широких лавках сидели несколько бояр. Лица их были выразительны: в глазах читались и любопытство, и настороженность, и затаённая хитрость. Кто‑то теребил бороду, кто‑то нервно постукивал пальцами по рукояти ножа, кто‑то исподтишка бросал взгляды на Серафима и князя.

Ярослав поднял глаза на Гришу. Взгляд его был острым, цепким, будто князь уже знал, какие вести принёс гонец, и готовился к удару.

Гриша, приведённый писарем, сделал шаг вперёд, перекрестился на Красный Угол и сняв шапку сделал вежливый поклон.

— Княже. Гонец Григорий, Васильев сын, вернулся. С вестями из Заозерья. — Прогнусавил писарь.

— Говори, Гриша, — голос Ярослава был ровным, но в нём слышалась усталость. — Говори. Отвёз ли весть в Заозерье? Что староста сказывал? Что сам видел?

Гриша чувствовал на себе взгляд Серафима, жгучий, как раскалённое железо.

— Заозерье… пусто, княже. Людей нет. Следов борьбы — нет. Избы брошены, будто все разом в поле вышли да не вернулись. Потому, грамоту которую, вёз старосте не смог вручить, с тем и возвращаю. — Он делал паузу, достал из сумки обычную, берестяную грамоту, с княжеской тамгой. Писарь принял её, подал Ярославу. Тот бегло просмотрел, отложил в сторону. Его взгляд не отрывался от Гриши.

— И только? — спросил князь.

— Нашёл я в избе старосты… другую грамоту. — Гриша вынул вторую, залитую бурой, запёкшейся субстанцией бересту. В полумраке зала она казалась чёрным пятном. В воздухе повисло молчание. — Она… на столе лежала. Написана кровью.

Шёпот пробежал по боярам. Серафим выпрямился, его глаза сузились.

— Что на ней? — Ярослав, не моргнув глазом протянул руку.

Гриша подал ему бересту. Князь взял её, не глядя, развернул. Его пальцы коснулись кровавых знаков. На миг ему показалось, что они… тёплые. Он начал читать про себя, и с каждым словом лицо его становилось всё более каменным, непроницаемым. Брови сошлись в одну тугую линию. Он дочитал, поднял голову. Взгляд его встретился с Гришиным.

— «Пришёл из Бора. Заберёт всех. Спасись кто может. Вези к князю. Не смотри назад», — вслух, отчеканивая каждое слово, произнёс Ярослав. В зале стало тихо, как в гробу. — Больше ничего не нашёл? Никого не видел?

Гриша снова почувствовал жгучий взгляд попа. Он видел перед собой лица из видений, искажённые ужасом, немые. Но сказал:

— Нет, княже. Ничего. Только тишина.

Ярослав медленно кивнул. Он свернул кровавую бересту, положил её рядом с собой.

— Ясно. Ты сделал своё дело, Григорий. Устал, голоден. Иди, отдохни. Мы… подумаем над этой вестью.

Аудиенция была окончена. Бояре, перешёптываясь, стали расходиться. Серафим, бросив на Гришу последний, долгий взгляд, молча вышел вслед за ними. Гриша повернулся, чтобы уйти, чувствуя странную пустоту и обманчивую лёгкость, словно он сбросил камень, но на сердце осталась тяжесть.

Его догнал на пороге молодой слуга князя.

— Григорий Васильевич. Князь просит тебя к себе в палаты. Тайно.

Сердце Гриши ёкнуло.

Личные покои Ярослава были не большими, но вполне уютны и по-мужски аскетичны: сундук, стол с картами, оружие на стене. В боковой стене двери ведущие в другие светлицы. Князь стоял у узкого окна, глядя в сторону Чёрного Бора. В руке он сжимал ту самую бересту.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь. Гриша выполнил. — Теперь говори. Всё, что не сказал при боярах и этом… греке.

Гриша облегчённо выдохнул. Значит, князь догадался, что он не договаривал. И начал рассказывать. О невидимой тени в лесу. О шепоте, знавшем его имя. О видении в избе, о безмолвных криках, о девочке с глазами, полными мольбы. О погоне, о глазах в тумане, о ледяных щупальцах на мосту. О том, как береста жгла холодом и теплом, и как видение девочки остановило его руку.

Ярослав слушал, не перебивая. Когда Гриша закончил, в комнате повисло долгое молчание. Князь повернулся. Его лицо было бледным, а в глазах горел сложный огонь: страх, гнев и какое-то горькое понимание.

— Я сразу понял, что ты врёшь, — тихо произнёс Ярослав. — Вернее, не договариваешь. Слушай Гриша, не все это знают, но ты мой доверенный, мы с тобой с детства вместе росли. Так вот, есть в моём роду предание о том, что мой прапрадед Всеволод, основавший Черноборск, заключил с этим Бором… договор. Он, тогда, с остатками своей дружины бежал в эти места, после междоусобицы. Это был глупый, отчаянный договор. «Мы тебя не трогаем, ты нас не трогаешь. За это назначалась дань». Дань та была… страшной, князь Всеволод отдал своего второго сына духу Чёрного Бора. — Он с силой сжал бересту, — Что если это не сказки? Что если дух Чёрного Бора разгневался на что-то? Что же произошло в Заозерье?

Гриша остолбенел.

— Неужели в роду Мшарынских есть такое предание? Ты знал об этом и молчал? А что если твоё молчание и стало причиной? Люди забыли и сделали что-то…

— Знал… Но думал, что это всё сказки. Не думал, что это будет так… — он искал слово и не нашел, — И эта весть… — Он развернул бересту. — Это не просто предупреждение, Гриша. Это — вызов. Договор нарушен. С его стороны. Или с нашей. «Оно» вышло за старые границы. И теперь… теперь «оно» требует чего-то. Возможно, новой дани?

— Что будем делать? — спросил Гриша, чувствуя, как холодный ужас снова подползает к сердцу, но теперь смешанный с яростью. Его отец, его друг князь, все эти люди — они были пешками в какой-то древней, безумной игре?

— Не знаю, — честно признался Ярослав. Его взгляд стал отрешенным. — Мне нужно подумать. Одному. А ты… будь начеку. Серафим что-то почувствовал. Он ненавидит всё, что пахнет старыми богами и договорами с лесом. Для него это — бесовщина, подлежащая очищению огнём. И он не остановится. Иди. И… спасибо, что сказал правду.

Гриша вышел, и тяжёлые дубовые двери палаты закрылись за ним с тихим щелчком. Он стоял в полутемных сенях, пытаясь переварить услышанное. Договор. Дань. Его отец… мог знать?

Из тени у стены отделилась чёрная фигура. Серафим. Он подошёл так тихо, что Гриша вздрогнул.

— Долго беседовали, — произнёс поп, и его голос был сладок как яд. — О чём? Может, о том, что не решился сказать при всех? О видениях? О голосах? О твоём визите к старому болотному черту, что травки ворожит?

— Это не твоё дело, отче, — сквозь зубы проговорил Гриша, пытаясь обойти его.

Серафим преградил ему путь. Его лицо приблизилось, и Гриша увидел в его глазах не фанатичный огонь, а холодный, расчётливый ум.

— О, это дело всей паствы! Ты принёс сюда скверну, гонец. Я чувствую её на тебе. Запах тления и старых костей. Ты общался с тем, что противно Господу. И князь, видно, замешан в этих… тёмных делах. — Он понизил голос до зловещего шёпота. — Я буду молиться за твою душу, Григорий. Молиться усердно. Чтобы Господь осветил тебя и выжег из тебя эту нечисть. А если не выжжет… ну, есть и другие способы очищения. Огонь, например, хорошо очищает.