Боевые кузнечики

Боевые кузнечики

Глава 1. Враг дня

Заседания в созвездии Персеи были долгие и шумные, а начинались все одинаково — с поисков врага. Совет, что правил Персеей, был на редкость упрям, всех держал в страхе и полагал это главной своей доблестью.

Под огромной люстрой, в которой из тысячи огней горела одна треть — остальные погасили в знак твёрдости, о чём извещала табличка над входом, — они и сидели: рогатые и гладкие, перепончатые и чешуйчатые, одни до того крупные, что не умещались в кресле, другие до того мелкие, что набивались в одно по трое. В дальнем конце зала несколько кресел стояли под белыми чехлами, нетронутые, и сквозняк чуть шевелил полотно. К высокой трибуне двое служителей приставили лесенку, неся её торжественно, как знамя, и по ней, постукивая каблучками, взошла председательница Пика.

Была она такая малорослая, что за высокой трибуной скрылась целиком, с макушкой, и зал видел теперь не её, а только огромную начищенную трубу, что висела у Пики на ремне через плечо и широким раструбом торчала над кафедрой. Труба была больше самой хозяйки и сияла, надраенная до жара. Пика развернула раструб на зал, набрала воздуху — слышно было до последних рядов, со свистом, — и ударила:

— Враг!

От этого крика уцелевшие огни тренькнули, а где-то в задних рядах кто-то поперхнулся обедом. Четырёхрукий толстяк в первом ряду зааплодировал всеми четырьмя ещё до того, как узнал, кто враг, — и захлопал вдвое горячее, когда на него обернулись соседи.

— Комета! — гремела труба, и от раструба расходился ветерок, шевеливший чешую в первых рядах. — Вчера она прошла краем нашего сектора и махнула хвостом! Все видели?

— Все! — отозвался зал, хотя видеть никто не мог: окна заслонили щитами ещё при позапрошлой власти.

— Это было неуважение! Кто машет хвостом в сторону Персеи — тот машет в сторону всего порядочного неба!

Секретарь — долговязый и невозмутимый, цветом и выражением похожий на затянувшийся дождь, — потянул из-под стола край длинного списка и пошёл с ним вдоль боковой стены. Список разматывался, шуршал, цеплялся за подлокотники, а мелкота из вторых рядов подхватывала провисающее и передавала над головами, и хвост его ещё колыхался у дверей, когда на дальней стене под потолком явился свежий номер — длинный, в перенос — и короткая подпись: «Комета. Хвост».

— Что положим за хвост? — спросил секретарь, не оборачиваясь.

— Полный пакет!

На слове «пакет» в середине зала зашевелилось то, что весь час казалось забытой уборщиками стопкой. Стопка вздохнула, осела и стала подниматься — слой за слоем, с глубоким скрипом, и зал ждал почтительно: торопить Слойю не смел никто. Поднявшись, главная по сводам полезла за нужной бумагой в собственные складки — и тут же в них заблудилась: вытащила не ту, выронила, и та спланировала в первый ряд, где её заботливо вернули снизу по рукам. Бумаги у Слойи не кончались, и злые языки в передних рядах уверяли, будто она ими прирастает.

— Вот. Пакет ограничений номер двести сорок одна тысяча триста семь, — прочла она наконец голосом сытым и довольным. — Пункт первый — запретить комете приближаться ближе, чем установлено пунктом четвёртым пакета двести девять тысяч пятьдесят первого. Пункт второй — тот пункт отменить как устаревший. Пункт третий — новое расстояние смотри в пакете следующем, который готовится.

Где-то наверху маленький чешуйчатый потянул соседа за плавник:

— Так на сколько же ей теперь нельзя?

— А этого никто не знает, — ответил сосед, подумав. — В том и сила. Пусть сама гадает.

Сзади поднялся старичок в роговых очках на морщинистом лице и покашлял в кулачок.

— Я только спросить. Облако мы ограничили за непрозрачность. Спутники соседские — заодно, чтобы дважды не собираться. Теперь вот комета. Не выйдет ли, что скоро вокруг нас вовсе ничего неограниченного не останется?

— Выйдет! — с гордостью объявила Пика в трубу. — К тому и идём!

Старичка усадил сосед — бережно, как сажают обратно выпавшего из гнезда, — и пакет приняли единогласно. Голосовали конечностями, у кого сколько было, а где и головы не находилось — там на глаз, и на глаз неизменно выходило единогласно.

После врага по распорядку шло вручение ростка, и зал заранее заулыбался кто чем умел. Секретарь удалился и вернулся с горшком на вытянутых руках — в горшке сидел росток местной травы, жилистый, бывалый, с листьями, потёртыми на сгибах. Обычай был старинный: новой главе по будущему вручается росток, чтобы будущее зеленело у неё на глазах. Росток был один и тот же. Глав по будущему он повидал сорок две.

Сорок третью звали Лисса, и она уже шла — точнее, успела пройти трижды, пока её представляли: пересекла трибуну в оба конца, поправила на стене карту сектора, висевшую вверх ногами, добившись, чтобы та висела вверх ногами ровно, и приняла горшок на полном ходу, не глядя. Его качнуло. Росток молча, привычно, всеми листьями вцепился в край.

— Скажу коротко! — объявила Лисса, и зал устроился поудобнее, потому что коротко тут не выходило ни у кого. — Сыр! Вы спросите — почему сыр? А я отвечу: почему нет! Это позор — есть чужой сыр! Это слабость — есть чужой сыр! У нас будет свой — большой, твёрдый, неприступный, как наша воля! Вот такой!

Она раскинула все конечности разом, и сыр вышел такой величины, что в первом ряду пригнулись. Из чего его предполагалось делать, не спросил никто, включая саму Лиссу: доиться в секторе было давно некому. Старичок в роговых очках приподнялся снова — в буфете, хотел он сказать, четвёртый месяц одна вода, и та по записи, — но труба накрыла зал новой медью:

— А к слову о победах! За весь минувший месяц к нашим причалам не пристал ни один чужой корабль! Ни один!

Тишина после этих слов вышла торжественная, и слышно было, как в задних рядах дожёвывают обед.

— Они нас боятся!

Что причалы пустуют оттого, что Персея сама никого не впускает, а кого пустит — по три раза разворачивает на подходе, в зале не помнил никто: помнить такое было непатриотично. Зал поднялся в полный рост и захлопал, заскрипел, затопал так, что с люстры сошла пыль прежних времён и встала в скупом её свете золотым столбом. Росток в горшке у Лиссы сложил листья и переждал.

На радостях приняли ещё пакет — против наступающей зимы, обещавшей быть холоднее обычного и тем играющей врагу на руку. Секретарь писал, высунув от усердия кончик длинного серого языка, и номера пакетов уже не помещались в строку и шли с переносом.

Свет сел вполнакала сам, по расписанию, и в полутьме зал понравился себе окончательно: чехлов не разглядеть, список врагов вдоль стены светится ярко и убедительно, труба сияет. В эту красоту Пика и прокричала итог, который секретарь занёс в протокол слово в слово: