Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена

«Не делай глупостей.»

Я посмотрела на экран, потом убрала телефон в сумку.

На лестнице было прохладно. Снизу тянуло сквозняком. Где-то на первом этаже хлопнула дверь, зашаркали чьи-то шаги. Обычное утро обычного дома.

Я закрыла квартиру на ключ. Замок снова заел, но теперь я уже знала, как его повернуть.

На улице моросил мелкий дождь. Асфальт блестел. Люди спешили по своим делам: кто-то на работу, кто-то в магазин, кто-то вел ребенка в сад. Никто не знал, что женщина в старом свитере и с коричневой сумкой только что вышла из двадцатилетнего брака.

И это было правильно.

Не всякая свобода начинается с аплодисментов.

Иногда она начинается с мокрого тротуара, холодных пальцев и адреса юриста в телефоне.

У подъезда стояла черная машина Александра.

Я узнала ее сразу.

Не личная, служебная. С водителем. Та самая, на которой меня иногда привозили на приемы, когда Александр хотел, чтобы мы приехали раздельно, но выглядело это прилично.

У машины стоял Никита Пономарев.

Молодой, подтянутый, в темном пальто. Увидев меня, он выпрямился так резко, будто я была не женщина с папкой, а сам Александр.

— Мария Сергеевна, доброе утро.

Я остановилась на последней ступеньке.

— Доброе утро, Никита.

Он выглядел неловко. Очень. Глаза у него были уставшие, словно он тоже почти не спал.

— Александр Николаевич просил отвезти вас домой.

— Я не еду домой.

Никита сглотнул.

— Он сказал…

— Я знаю, что он сказал.

Я спустилась с последней ступеньки и оказалась рядом с ним. Еще вчера я, возможно, села бы в машину. Не потому что хотела, а потому что неудобно отказывать человеку, которого прислали. Потому что водитель ждет. Потому что Никите потом попадет. Потому что Александр будет злиться.

Сегодня все эти причины остались на другой стороне двери.

— Мне нужно по другому адресу, — сказала я. — Я поеду сама.

— Мария Сергеевна, Александр Николаевич будет недоволен.

Я посмотрела на него внимательно.

Никита сказал это не как угроза. Скорее как человек, который заранее знает погоду: будет гроза, лучше не выходить без зонта.

— Никита, — произнесла я мягче, — Александр Николаевич часто бывает недоволен. Я к этому привыкла.

Он опустил глаза.

И вдруг я поняла: он видел вчера кольцо в бокале. Видел, как Александр молчал. Видел, как Виолетта улыбнулась. Видел больше, чем должен был.

— Вы можете передать ему, что я уехала по своим делам, — сказала я.

— Он спросит, по каким.

— Передайте: по законным.

Никита поднял глаза. В них мелькнуло что-то быстрое — то ли удивление, то ли уважение, то ли страх за меня.

— Вас подвезти хотя бы туда, куда скажете? — спросил он тише. — Без доклада адреса.

Я почти согласилась.

На улице было холодно. До метро идти десять минут. Папка тяжелая. Голова болела. А Никита, кажется, действительно хотел помочь.

Но я представила, как Александр одним вопросом вытащит из него правду. Не потому что Никита слабый. Потому что вся система Александра была построена так, что люди отдавали ему ответы раньше, чем понимали, что делают.

— Нет, спасибо. Я сама.

Он кивнул.

Я раскрыла зонт, который нашла в мамином шкафу. Старый, с погнутой спицей. Дождь тут же застучал по ткани.

Прошла мимо машины.

Не оглянулась.

Телефон зазвонил через минуту.

Я не стала смотреть.

На остановке было людно. Женщина в красной шапке ругалась в телефон с сантехником. Двое школьников смеялись над чем-то в наушниках. Мужчина с портфелем читал новости. Автобус подошел через семь минут, распахнул мокрые двери, и я вошла вместе со всеми.

Никто не уступил мне место.

И это почему-то тоже оказалось хорошо.

В доме Александра меня берегли как часть дорогого интерьера: чтобы не устала на людях, не выглядела плохо, не сказала лишнего. Здесь меня просто толкнули плечом, попросили передать за проезд, наступили на ботинок и даже не извинились.

Я была среди людей.

Не над ними. Не рядом с ними в машине с водителем.

Среди.

Автобус дернулся, и я ухватилась за поручень. Папка прижалась к груди. За окном проплывали серые дома, аптека, булочная, мокрые деревья.

Телефон снова вибрировал в сумке.

Я не доставала.

Я ехала к юристу.

И впервые за много лет мое утро принадлежало не Александру Цареву.

Оно принадлежало мне.

ГЛАВА 2. Слово, которое нельзя забрать

Офис Дмитрия Мокеева находился не в дорогом деловом центре, где стойка администратора блестит так, что в ней можно поправлять помаду, а в старом кирпичном здании на тихой улице недалеко от суда.

Я почему-то сразу ему поверила чуть больше из-за этого.

В доме Александра все важное всегда выглядело внушительно: высокие потолки, тяжелые двери, люди в дорогих костюмах, голоса, которые не повышались, потому что и так привыкли быть услышанными. Здесь важность была другой. Узкая лестница с потертыми ступенями. Таблички на дверях. Запах бумаги, кофе и мокрой одежды. Женщина в коридоре держала на коленях папку и смотрела в одну точку так, будто от этой папки зависела вся ее жизнь.

Может быть, так и было.

Я поднялась на второй этаж, нашла нужную дверь и остановилась перед ней.

«Мокеев Д.А. Юридическая практика».

Без золотых букв. Без громких обещаний. Просто фамилия и работа.

Пальцы на ручке сумки вспотели.

За последние сутки я уже успела уйти из дома, пережить двадцать семь пропущенных звонков, сказать Александру о разводе, услышать дочь, пройти мимо присланной машины и доехать на автобусе с папкой документов у груди. Казалось бы, труднее уже некуда.

Но именно перед этой дверью мне стало страшно по-настоящему.

Пока я шла сюда, слово «развод» было намерением. Болью. Внутренним решением. После разговора с юристом оно могло стать процедурой. Бумагами. Заявлением. Датами. Разделом имущества. Встречами. Подписями.

То, что произнесено дома на холодной кухне, еще можно списать на утро после унижения.

То, что произнесено здесь, уже нельзя будет забрать обратно без стыда перед самой собой.

Я постучала.

— Войдите, — ответили изнутри.

Дмитрий Мокеев оказался мужчиной лет пятидесяти. Не крупный, не грозный, не похожий на тех адвокатов, которых показывали в сериалах: с хищной улыбкой, дорогими часами и привычкой обещать победу до знакомства с делом. На нем был серый пиджак, темный джемпер и очки в тонкой оправе. Волосы с проседью, коротко стриженные. Лицо спокойное, внимательное, без той жалости, от которой сразу хочется выпрямиться и сказать, что с тобой все в порядке.

— Мария Сергеевна? — он поднялся из-за стола.

Я на секунду замерла.

Мария Сергеевна.

За последние сутки это обращение успело стать чужим ножом. Вчера Виолетта произнесла его так, будто вежливо ставила меня в дальний угол моего собственного дома. Сегодня Мокеев сказал просто: по документам, по делу, без подтекста.

— Можно Маша, — сказала я неожиданно для себя.

Он не удивился.

— Хорошо. Дмитрий Андреевич. Или Дмитрий, если вам так проще.

— Дмитрий Андреевич, — выбрала я.

Фамильярность сейчас была бы лишней. Мне нужен был не приятель, а человек, который удержит меня от глупостей.

Он указал на кресло напротив стола.

— Проходите. Пальто можете повесить сюда. Чай, вода?

— Воды, если можно.

Пока он наливал воду из графина, я сняла пальто и села. Стул оказался удобным, но я все равно сидела на краю, держа сумку на коленях. Будто могла в любой момент вскочить и уйти.

Мокеев поставил передо мной стакан.

— Ирина сказала, что ситуация срочная. Но деталей не давала, как я и просил. Расскажите, что считаете нужным.

Я открыла сумку, достала папку и положила на стол.

— Я хочу развод.

Слово прозвучало тише, чем утром, но яснее.

Дмитрий Андреевич не кивнул сочувственно и не сказал: «Понимаю». Он просто взял ручку.

— Брак зарегистрирован когда?

Я назвала дату.

— Дочь совершеннолетняя, вы говорили. Девятнадцать лет?

— Да. Олеся. Учится в другом городе.

— Несовершеннолетних детей нет. Это упрощает процедуру, но не отменяет возможных споров по имуществу. Супруг согласен на развод?

Я невольно усмехнулась.

— Он пока считает, что я должна вернуться домой.

Мокеев записал.

— Это не ответ на юридический вопрос, но как характеристика позиции — понятно.

Я впервые за утро почти улыбнулась.

— Он не согласен, — сказала я. — И не будет согласен. По крайней мере сначала.

— Почему?

Вопрос был спокойный, без любопытства. Но я все равно почувствовала, как спина стала жесткой.

— Потому что Александр Царев не любит, когда что-то происходит не по его решению.

Дмитрий Андреевич поднял на меня глаза.

— Александр Николаевич Царев?

— Да.

— Я понял.

Он не стал делать круглые глаза, не стал говорить: «Серьезный человек». И за это я снова была ему благодарна.

— Вы проживали вместе до вчерашнего дня?

— Да.

— В каком доме?

— Загородный дом. Он оформлен… — я запнулась и открыла папку. — Вот документы, которые нашла. Но я не уверена, что это все.

Мокеев принял бумаги. Смотрел быстро, но внимательно. Иногда делал пометки, иногда откладывал лист отдельно. Я следила за его руками и думала, что странно: двадцать лет брака можно начать разбирать с кадастрового номера, даты покупки и режима собственности.

— Дом приобретен в браке, — сказал он. — Значит, по общему правилу является совместным имуществом, если не было брачного договора, дарения, наследования или иных обстоятельств. Брачный договор заключали?

— Нет.

— Вы уверены?

Я хотела обидеться, но не смогла. Хороший вопрос.

— Ничего такого я не подписывала. По крайней мере, осознанно.

— Вспоминайте все, что подписывали за последние годы. Кредитные документы, доверенности, согласия, сделки.

Я провела ладонью по лбу.

— Александр часто приносил бумаги. Говорил: подпиши здесь, это по дому, по машине, по счетам, формальность. Я читала, но… не всегда внимательно.

Сказать это вслух было стыдно.

Я, взрослая женщина, с дипломом, с мозгами, двадцать лет подписывала «формальности», потому что муж сказал. Потому что доверяла. Потому что спорить из-за бумаг казалось мелочным. Потому что он раздражался, когда я задавала вопросы.

Мокеев не стал меня добивать взглядом.

— Это распространенная ситуация. Сейчас важно не ругать себя, а восстановить картину. Доверенности могли быть?

— Возможно.

— На продажу, управление счетами, представление интересов?

— Я не помню.

— Хорошо. Будем проверять. Счета, вклады, машины?

— Две машины. Одна его, одна фактически моя, но оформлена, кажется, на него. Счета… Я знаю только про общую карту и один вклад на Олесю. Остальное Александр вел сам.

— Вы имели доступ к семейным финансам?

Я посмотрела на свои руки.

— На бытовые расходы — да. Полностью — нет.

— Вы работали в браке?

— Официально нет. Первые годы иногда помогала с мероприятиями, потом дочь, дом, переезды, приемы, мамины болезни. Все было как-то… — я замолчала, подбирая слово.

— Не оформлено, — сказал Мокеев.

Я подняла глаза.

— Да. Не оформлено.

Это было точнее, чем «не считалось».

Моя жизнь в браке не была оформлена. Ни как труд, ни как вклад, ни как право устать.

Дмитрий Андреевич положил ручку.

— Маша, я скажу прямо. Юридически у вас неплохая позиция, если имущество приобреталось в браке. Но с учетом личности супруга, его статуса, круга знакомых и вашей зависимости от семейной инфраструктуры процесс может быть неприятным. Давление возможно не только прямое.

— Что значит — не только прямое?

— Звонки общих знакомых. Разговоры с дочерью. Попытки представить вас эмоционально нестабильной. Уговоры вернуться «ради семьи». Предложения подписать соглашение быстро и на невыгодных условиях. Возможно, попытки ограничить доступ к документам, счетам, вещам. Давление через вашу будущую работу, если вы ее найдете. Через репутацию.

Я слушала и чувствовала, как каждая фраза не пугает, а наоборот, странно собирает меня.

Потому что это было похоже на Александра.

Не карикатурно. Не преступно. Не грубо. Именно так: правильно, сдержанно, через людей, через «разумные» доводы, через фразы, после которых ты сама начинаешь сомневаться, не сошла ли с ума.

— Он не станет делать что-то грязное, — сказала я. — Наверное.

Мокеев посмотрел на меня поверх очков.

— Возможно, не станет. Но готовиться нужно не к лучшей версии человека, с которым вы разводитесь, а к худшей версии его страха.

Я медленно кивнула.

Худшая версия страха Александра Царева.

Я уже слышала ее утром: «Ты пожалеешь, если начнешь это официально».

— Что мне делать сейчас? — спросила я.

— Первое. Не возвращаться в дом одной, если вы не уверены, что сможете спокойно забрать личные вещи и документы.

— Мне нужно будет вернуться.

— Вернетесь. Но лучше с сопровождающим или после письменного уведомления. Второе. Ничего не подписывать без консультации. Третье. Не писать супругу эмоциональные сообщения. Никаких обвинений, оскорблений, подробностей про третьих лиц. Чем суше, тем лучше. Четвертое. Сохранить все сообщения и звонки. Не удалять. Пятое. Составить список имущества, счетов, машин, ценностей, документов, к которым у вас есть доступ или о которых вы знаете. Шестое. Подумать о текущем проживании и деньгах на ближайшие месяцы.

Деньги.

Это слово ударило неожиданно больно.

В доме Александра деньги как будто просто были. На продукты, на ремонт, на приемы, на Олесю, на подарки, на врачей, на поездки. Я знала цены на хорошую рыбу, на цветы к большому ужину, на репетитора, на платье для официального вечера. Но я почти не знала, сколько стоит начать жить одной.

— У меня есть немного на личной карте, — сказала я. — И квартира мамы.

— Это уже опора.

Опора.

Старая квартира с заедающим замком, рыжей водой и холодной батареей вдруг прозвучала почти роскошью.

— И еще, — добавил Мокеев, — если вы действительно хотите развод, нужно понимать: супруг может попытаться перевести разговор из юридической плоскости в эмоциональную. Вину, дочь, прошлое, «мы же семья», «ты не справишься». Вы должны заранее решить, что отвечать.

— Я не уверена, что справлюсь.

— Это не требуется. Требуется не делать шагов, которые ухудшат ваше положение, пока вы не справляетесь.

Я посмотрела на него внимательнее.

В этой фразе было больше поддержки, чем во всех «держись», которые я слышала за последние годы.

— Вы много таких дел ведете? — спросила я.

— Достаточно.

— И чем они заканчиваются?

Он не стал улыбаться.

— По-разному. Но лучше заканчиваются те, где человек перестает доказывать бывшему супругу свою боль и начинает защищать свои интересы.

Я отвела взгляд.

Доказывать боль.

Как точно.

Вчера, когда Александр не сразу поправил Романова, во мне поднялось почти детское желание: увидь. Пойми без объяснений. Подойди. Назови меня женой так, чтобы все услышали. Признай, что мне больно.

Он не увидел.

И сегодня утром я все еще пыталась объяснить ему, почему больно. Будто если подобрать правильные слова, он наконец скажет: «Да, Маша. Я виноват».

Может быть, когда-нибудь скажет.

Но нельзя строить свободу на ожидании чужого прозрения.

— Я хочу подать заявление, — сказала я.

Мокеев не изменился в лице.

— Сегодня мы можем подготовить первичные документы. Подача зависит от выбранной процедуры и комплекта бумаг. Так как несовершеннолетних детей нет, при согласии обоих супругов можно было бы через загс. Если согласия нет — через суд. С учетом имущественного вопроса будем готовить позицию отдельно. Сначала — расторжение брака и параллельно анализ имущества. Иногда это разводят по этапам.

Я слушала внимательно. Не все понимала сразу, но это уже не был туман. Это была дорога. Трудная, неприятная, с ямами, но дорога.

— Я могу передумать? — спросила вдруг.

Дмитрий Андреевич не удивился.

— Можете. Это ваша жизнь. Моя задача — чтобы любое ваше решение было не из страха и не из давления.

Я кивнула.

И в этот момент телефон в сумке начал вибрировать.

Я не доставала его. Но он вибрировал долго. Переставал. Снова начинал.

Мокеев посмотрел на сумку.

— Супруг?

— Скорее всего.

— Можете посмотреть. Отвечать не обязательно.

Я достала телефон.

На экране было имя Никиты Пономарева.

Не Александр.

Почему-то от этого стало тревожнее.

— Это его помощник.

— Хотите ответить?

— Не знаю.

— Включите громкую связь, если будете отвечать. И предупредите, что рядом юрист, если сочтете нужным.

Я нажала ответ.

— Никита?

— Мария Сергеевна, простите, что беспокою.

Голос у него был напряженный.

— Слушаю.

— Александр Николаевич просит уточнить, где вы находитесь.

Я посмотрела на Мокеева. Он чуть покачал головой.

— Я занята, Никита.

— Он просит адрес.

— Я не буду давать адрес.

Пауза.

На заднем фоне послышался глухой мужской голос. Слов не разобрать, но интонацию я узнала сразу.

Александр был рядом.

— Мария Сергеевна, он волнуется, — сказал Никита уже тише.

Я закрыла глаза.

Волнуется.

Как красиво можно назвать желание контролировать.

— Передайте Александру Николаевичу, что со мной все в порядке.

Еще одна пауза. Шорох. Видимо, Никита прикрыл трубку ладонью, но недостаточно плотно.

— Адрес спроси, — услышала я голос Александра. — Не разговоры веди.

У меня похолодели пальцы.

Дмитрий Андреевич протянул руку ладонью вверх: спокойно, мол, можно завершать.

— Никита, я заканчиваю разговор.

— Мария Сергеевна, подождите…

— Всего доброго.

Я отключилась.

Телефон тут же зазвонил снова. Теперь Александр.

Я смотрела на его имя.

Вчера это имя на экране означало обязанность ответить. Сегодня — испытание.

— Не отвечайте, если не готовы, — сказал Мокеев.

— Если не отвечу, он приедет.

— Возможно.

— Он и так узнает адрес.

— Возможно.

Я подняла на него глаза.

— Вы очень утешаете.

— Я не утешаю. Я помогаю вам не строить план на иллюзиях.

Телефон перестал звонить. Через несколько секунд пришло сообщение.

«Где ты?»

Потом второе.

«Я спрашиваю спокойно.»

Потом третье.

«Не вынуждай меня подключать людей.»

Я показала экран Мокееву.

Он внимательно прочитал.

— Сохраните. Ответьте коротко: «Я на консультации. По окончании свяжусь через юриста». Можно?

Я набрала текст.

Пальцы дрожали.

«Я на консультации. По окончании свяжусь через юриста.»

Перед отправкой я вдруг остановилась.

Через юриста.

Эти два слова казались почти предательством. Будто я выношу нашего Александра, наш брак, нашу дочь, наши двадцать лет к чужому человеку и говорю: теперь между нами будет посредник.

Но Александр сам давно поставил между нами посредников: статус, форму, молчание, требования, Виолетту, свою уверенность, что я никуда не денусь.

Я нажала «отправить».

Ответ пришел не сразу.

Эти три минуты были хуже звонков.

Я сидела в кабинете Мокеева, смотрела на шкаф с папками и чувствовала, как во мне борются две женщины.

Одна хотела вскочить, извиниться, сказать юристу, что все ошибка, вернуться домой, пока не поздно, пока Александр еще злится, а не окончательно отвернулся, пока Олеся еще отвечает на звонки, пока кольцо, может быть, лежит у него в кармане.

Другая сидела на месте.

Молча.

С папкой документов.

И держалась за край стола так, будто это был поручень в автобусе.

Телефон загорелся.

«Ты правда решила превратить нашу жизнь в судебную грязь?»

Я прочитала сообщение.

И почему-то именно после него страх стал меньше.

Не исчез. Нет. Просто отступил на шаг.

Потому что в этой фразе снова не было меня. Там была «наша жизнь», которую я порчу. «Судебная грязь», которую я начинаю. Его представление о приличии. Его возмущение.

А моей боли там не было.

— Что ответить? — спросила я.

Мокеев взял телефон только взглядом, не руками.

— Ничего. Сейчас не нужно отвечать на каждое сообщение. Это тоже форма разговора, в который вас втягивают.

— Он будет злиться.

— Да.

— Вы говорите это так спокойно.

— Потому что его злость не является юридическим фактом. Ваши действия — являются.

Я неожиданно рассмеялась.

Коротко. Почти беззвучно. Смех тут же оборвался, но мне стало легче дышать.

— Простите.

— Не за что. Иногда юридические факты полезнее семейных интонаций.

Он вернулся к бумагам.

Следующие полтора часа мы разбирали документы. Я называла все, что помнила: когда купили дом, какие машины были в семье, какие счета могла видеть, какие подарки делал Александр, какие расходы проходили через меня. Мокеев задавал вопросы без нажима, но очень точно. Иногда мне казалось, что я сдаю экзамен по собственной жизни и постоянно обнаруживаю пробелы.

— Украшения? — спросил он.

— Есть.

— Подаренные лично вам?

— Да. Но часть хранится в сейфе дома. Код знает Александр.

— Вы знаете код?

Я замолчала.

Когда-то знала. Потом Александр поменял его после ремонта. Сказал, что так безопаснее. Я не спросила новый.

— Нет.

Мокеев записал.

— Документы дочери?

— Часть у нее, часть дома.

— Ваши медицинские документы?

— Не знаю. Наверное, дома.

— Переписка с супругом за последние месяцы сохранена?

— Да.

— Переписка, связанная с Виолеттой Дрозд?

Я напряглась.

— У меня нет прямой переписки с ней. Только вчерашнее… и раньше какие-то сообщения по мероприятиям. Нейтральные.

— Нейтральные тоже сохраняйте. Но я хочу, чтобы вы правильно поняли: мы не строим дело вокруг Виолетты. Суды не занимаются моральной оценкой пауз на юбилее. Это важно для вашей личной причины, но юридически нам нужны имущество, порядок общения по вопросам дочери, если возникнет, ваши права и защита от давления.

— Я понимаю.

И правда понимала.

Виолетта была не причиной развода.

Она была лампой, которую кто-то случайно включил в комнате, где давно стоял беспорядок.

— А если он будет говорить, что я неадекватна? — спросила я.

— Будет?

Я подумала.

— Может.

— Тогда не помогайте ему. Не устраивайте сцен. Не пишите ночью длинных сообщений. Не угрожайте. Не оскорбляйте Виолетту. Не звоните его знакомым. Не пытайтесь доказывать всем, что вы правы. Спокойствие — не гарантия победы, но хорошая защита.

Я вздохнула.

— То есть опять молчать?

— Нет. Говорить через правильные каналы.

Эта фраза мне понравилась.

Не молчать.

Говорить так, чтобы тебя не могли выставить истеричкой.

К концу консультации у меня была стопка задач. Собрать полный список имущества. Найти копии всех документов. Оформить доверенность на представление интересов. Подготовить заявление. Зафиксировать место проживания. Не возвращаться в дом одной. Сохранить переписку. Не отдавать оригиналы.

Я записывала все в блокнот, который Мокеев дал мне из ящика. На первой странице его аккуратным почерком было написано: «Мария Жданова / Царева. Расторжение брака. Имущество».

Жданова / Царева.

Между этими двумя фамилиями стояла косая черта.

Как разрез.

— Мы можем начать сегодня, — сказал Дмитрий Андреевич. — Но я должен уточнить еще раз: вы готовы?

Я посмотрела на свои записи.

Готова?

Нет.

К разводу после двадцати лет брака нельзя быть готовой так, как готовятся к поездке: сложить вещи, проверить билеты, выключить свет. Я была напугана. Обижена. Растеряна. У меня болела голова, дочь считала меня виноватой, муж присылал сообщения, а дома, куда я ушла, в холодильнике лежала только старая пачка масла.

Но если ждать готовности, можно прожить еще двадцать лет в чужом порядке.

— Да, — сказала я. — Начинаем.

Мокеев кивнул.

— Тогда я подготовлю документы. Вам нужно будет подписать доверенность и заявление после проверки. Я также рекомендую направить супругу официальное уведомление, что по вопросам развода и имущества он может обращаться ко мне. Это не запрет на личное общение, но граница.

Граница.

Какое простое слово.

Как поздно я начала его учить.

Когда я вышла из офиса, дождь закончился. Асфальт остался мокрым, серым, с рваными отражениями неба. Я стояла у подъезда юридической конторы и пыталась понять, куда идти дальше.

В мамину квартиру.

Не домой.

В квартиру.