Контракт на душу

А Константин Константин провёл этот год как тень себя прежнего. Он не был агрессивен, не был плаксив. Он был пуст. Он выходил из своей комнаты, чтобы поесть, иногда — чтобы мельком увидеть детей перед сном. Он мог целый день сидеть на террасе, глядя на море, не двигаясь. Его энергия, его амбиции, его жажда жизни — всё это, казалось, умерло вместе с Катей. Деньги, которые раньше были инструментом и мерой успеха, потеряли всякий смысл. «Зачем? — будто спрашивал его каждый взгляд. — Если они не могут купить жизнь, они ничего не стоят».

Всё изменилось в день первой годовщины смерти.

Он провёл его один, с бутылкой коньяка в запертом кабинете. Анна, уложив детей, слышала приглушённые звуки — не плач, а что-то похожее на глухой, животный стон, который вырывался наружу сквозь зубы. Она не лезла. Наутро она нашла его там же, спящим на диване, в одежде, с опустевшей бутылкой на полу.

И тут в ней, годами копившееся напряжение, усталость, страх за него и за детей, прорвалось наружу. Она не кричала. Её голос был низким, хриплым от бессонницы и ярости.

— Довольно! — сказала она, заслонив собой свет из окна. Он прикрыл глаза, отворачиваясь. — Слышите меня, Константин? Довольно! Год! Целый год вы хороните себя заживо! А они там растут! Лера вчера спросила у Марии Ивановны, папа когда-нибудь перестанет болеть? Они не понимают вашего горя! Они понимают, что отца у них НЕТ! Няня не заменит отца. Я — не заменю! Вы нужны им живым, а не этим призраком, который изредка появляется в коридоре! Вы думаете, Катерина хотела бы этого? Чтобы вы сломались, а дети выросли сиротами при живом отце?

Он поднял на неё глаза. Впервые за долгое время в них, сквозь похмельную муть, мелькнуло не пустое отчаяние, а искра — стыда? Гнева? Осознания?

— Не смей — сипло начал он.

— Смею! — парировала она, не отступая. — Потому что меня некому остановить! Я одна тут за всех! И я устала! Очнитесь! Хоть ради них!

Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Сердце колотилось как бешеное. Она боялась, что перегнула, что он её сейчас уволит, вышвырнет из их жизни. Но часть её надеялась, что хоть что-то пробьёт эту броню.

И — пробило.

Не сразу. Не в тот же день. Но через неделю она заметила перемены. Он стал выходить к завтраку. Сначала молча, потом — начал задавать детям вопросы: «Что сегодня делали?». Он стал проводить с ними вечера, читать им те самые сказки, которые раньше читала она. Сначала по пятнадцать минут, потом — по часу. Он стал смеяться. Редко, несмело, но смеяться в ответ на их дурачества.

Стал иногда появляться в офисе. Приходил, садился в свой кабинет, просматривал отчёты, которые Анна готовила для него больше для формальности. Он видел, как всё отлажено, как работает без его участия. И на его лице читалось не облегчение, а странная потерянность. Его амбиции по захвату всего черноморского побережья умерли. Зачем строить империю, если некому её посвятить? Если она не защищает от самого страшного?

Он стал другим. Не прежним стремительным орлом, а скорее крупной, спокойной птицей, которая облетает свои владения, но не стремится завоевывать новые. Он доверял Анне. Полностью. И это доверие было и наградой, и новой цепью.

Анна видела, как он оживает для детей. И это наполняло её теплом. Но она же видела, как его глаза скользят по ней, не замечая. Как он благодарен, но не видит её — женщину, которая три года без остатка отдала себя ему и его семье. Он видел идеальный механизм. Надёжную опору. Другую «Марию Ивановну», только в деловой юбке.

И где-то в глубине, под гордостью за спасённый бизнес, под нежностью к детям, под благодарностью за его медленное воскрешение, зрело холодное семя. Она построила ему новую жизнь. Но где в этой жизни место для неё самой? Пока что — только служебное, у стола в его кабинете и на краю детской кровати. А её собственная жизнь, её мечта о простой человеческой близости, о любви, которая будет обращена к ней — оставалась где-то там, в глубоких уголках её души.

Глава 6

Прошло ещё два года. На вилле «Орлиный утёс» воцарился ритм, который со стороны можно было бы назвать счастливым. Константин почти стал прежним — тем, каким его помнила Анна с самого начала. Он научился снова шутить, его смех, низкий и раскатистый, снова иногда звучал в коридорах. Он водил Леру и Юру, теперь уже шестилетних бойких близнецов, в подготовительную школу и на кружки, сам проверял уроки, строил с ними шалаши в саду и нырял с ними в море. Он был прекрасным, внимательным отцом. Почти идеальным.

Но почти — не значит полностью. Анна, наблюдающая за ним все эти годы, видела то, чего не видели другие. Его глаза. В минуты, когда он думал, что на него никто не смотрит, в них поселялась всё та же, непроходящая, тихая грусть. Как глубокое дно у спокойной на поверхности воды. Он ожил для мира, для детей, но какая-то важная его часть осталась рядом с памятью о Кате. Он научился с этим жить, но не расстался.

Работу он по-прежнему доверял Анне. Полностью. «Бесконечный горизонт» функционировал как швейцарские часы, и он, появляясь в офисе раз в неделю-две, лишь кивал, просматривая её безупречные отчёты. Часто, проходя мимо её кабинета, он останавливался в дверях и говорил, глядя на неё с той смесью уважения и глубокой, невысказанной благодарности, которая сводила её с ума:

— Знаешь, Аня, это было самое правильное решение в моей жизни. Взять тебя на работу. Ты спасла всё. Меня, детей, бизнес.

Она в ответ лишь улыбалась, опуская глаза в бумаги, чтобы он не увидел, как от этих слов у неё сжимается сердце. «Спасла всё. Кроме себя», — думала она.

И вот наступил день. Третья годовщина. Воздух на вилле с утра был другим — густым, тяжёлым, несмотря на солнце и смех детей, которых Мария Ивановна постаралась увести на целый день на пикник. Константин исчез в кабинете с утра. Анна знала, что там есть бутылка коньяка. Такая же, что и в прошлые разы. Она пыталась работать, но мысли путались. Вечером, закончив все дела, она поняла, что не может просто уйти. Она должна заглянуть. Сказать хоть что-то перед уходом.

Она постучала и вошла без ответа. Он сидел в кресле, в полумраке, при свете одной настольной лампы. Пустая бутылка лежала на боку на ковре. От него тянуло алкоголем и безысходностью.

— Константин Игоревич, я уезжаю. Вам хватит уже пить. Завтра утром детям нужен отец.

Он медленно поднял на неё голову. Его взгляд был мутным, но в нём тлела какая-то горькая искра.

— Уезжай, — просипел он. — Уезжай к своей нормальной жизни. Ты не знаешь не знаешь, что значит жить, когда половина тебя мертва. Когда самый важный человек в твоей жизни просто исчезает. И остаётся только эта дыра. Ты не знаешь.

Боль, которую она сдерживала годами, смешалась с яростью от его слепоты и выплеснулась наружу. Она сделала шаг вперёд.

— Не знаю? — её голос зазвучал резко, срываясь на высокой ноте. — Я-то прекрасно знаю! Я знаю, что значит жить с дырой внутри! Каждый день! Пять лет! Пять лет я люблю человека, который смотрит сквозь меня, как сквозь стекло! Который благодарен, как хозяин слуге, и не видит, что перед ним живая женщина, которая готова отдать за него всё! Вот что значит жить с дырой! С дырой надежды, которой никогда не суждено сбыться!

Он замер. Алкогольный туман в его глазах, казалось, на мгновение рассеялся, сменившись шоком. Он тяжело поднялся, пошатнулся и сделал шаг к ней. Он казался в этот момент ещё больше, заполняя собой всё пространство кабинета.

— Что?.. — выдавил он. — О ком ты?..

— О ТЕБЕ! — крикнула она, и слёзы, наконец, хлынули по её щекам. — О тебе, слепой, глухой, прекрасный идиот! Я влюбилась в тебя в первый же день! И с тех пор только и делаю, что люблю тебя! Помогаю тебе, спасаю твоих детей, целую твои раны, а ты ты даже не видишь меня!

Он смотрел на неё, на её трясущиеся плечи, на лицо, искажённое болью, которое он, кажется, видел впервые. Его рука, неуверенно, поднялась и коснулся её мокрой щеки.

— Откуда тебе, лесному эльфу знать о таких человеческих страданиях? — пробормотал он, и в его голосе была не насмешка, а изумление, смешанное с какой-то новой, пронзительной болью.

— Я давно уже не эльф, — прошептала она, закрывая глаза. — Я стала человеком. Со всеми своими проблемами. Своей безответной, никчёмной любовью.

Он наклонился. Его дыхание, с запахом коньяка, коснулось её лица.

— Как можно не любить тебя? — прошептал он, и это был уже не вопрос к миру, а к самому себе. — Такую маленькую. Такую сильную. Такую нежную. Такую красивую.

И он поцеловал её.

Это не был поцелуй утешения или благодарности. Это был поцелуй-взрыв. Поцелуй-отчаяние. Поцелуй двух одиноких душ, уставших от боли, нашедших на миг забвение не в алкоголе, а в другом человеке. В нём была ярость — против судьбы, против смерти, против самих себя. В её ответе — годы подавленного чувства, жажда быть наконец замеченной, хоть так, хоть в этом безумии.

Он притянул её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Его руки, огромные и горячие, скользили по её спине, сминая ткань платья. Она отвечала с той же силой, впиваясь пальцами в его волосы, прижимаясь к нему всем телом, пытаясь стереть границу между ними. Это было не любовью. Это было падением. Стремительным, головокружительным, страстным.

Они рухнули на широкий кожаный диван. Их движения были лишены нежности, в них было только жадное, отчаянное желание забыться, соединиться, доказать, что они живы. Всё происходило в молчании, нарушаемом лишь прерывистым дыханием и скрипом дивана. И когда пик этого отчаянного соединения был достигнут, раздался громкий, сухой треск, и диван под ними просел, сломавшись под их весом и неистовством.

Наступила тишина. Глубокая, томительная. Константин лежал, прижав её к себе, его лицо было упёрто в её шею. И через несколько секунд его дыхание стало ровным, тяжёлым. Он заснул. Вырубился, как отключённый прибор, обессиленный алкоголем, горем и этой странной, яростной близостью.

Анна лежала неподвижно, чувствуя тяжесть его тела, тепло его кожи. Внутри была пустота. Не радость, не триумф. Пустота и стыд. Для него это был лишь эпизод в море горя, ещё один способ забыться. Для неё — это было всё.

Осторожно, стараясь не разбудить, она выбралась из-под его руки, из обломков дивана. Поправила разорванное платье. Посмотрела на его спящее лицо — теперь умиротворённое, почти безмятежное, будто он нашёл наконец покой. Ей стало невыносимо больно.

Она вышла из кабинета, прошла по тёмному дому, села в свою машину и уехала к себе, в маленькую квартиру в Геленджике, которую она снимала все эти годы, но где почти не бывала. Она стояла под холодным душем, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения, своё унижение. Но смывалось только мыло. Остальное — впитывалось навсегда.

А в кабинете, на сломанном диване, Константин во сне потянулся к пустому месту рядом и что-то пробормотал. Возможно, имя Кати. Возможно — другое. Но узнать это ему было не суждено. Утро должно было принести лишь похмелье, сломанную мебель и смутное, стыдное ощущение, что вчера он перешёл какую-то грань, но какую теперь не мог вспомнить.

Глава 7

К полудню следующего дня Анна собрала всю свою волю в кулак, взяла папку с неотложными документами и поехала на виллу. Дорога казалась бесконечной. Каждый поворот напоминал о ночи, которую хотелось стереть из памяти, но тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, звук трескающегося дивана. Она чувствовала себя опустошённой и обманутой. Обманутой не им, а собственными надеждами.

Она вошла в дом. Тишина. Дети с Марией Ивановной были на пляже. Она прошла к кабинету, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Константин стоял у окна, спиной к двери, в помятой футболке и тренировочных штанах. Волосы были всклокочены, плечи напряжены. Он обернулся, увидел её, и на его лице мелькнуло что-то вроде облегчения, смешанного с неловкостью.

— Анна. Хорошо, что ты приехала. Документы?

Он говорил обычным, слегка хриплым с похмелья голосом. Деловым. Отстранённым. В его глазах не было ни капли осознания, ни стыда, ни вопроса. Только усталость и туман.

— Да, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, будто кто-то другой говорил за неё. Она положила папку на стол. — Три контракта на подпись, отчёт по «Лазурному» за прошлый месяц. Всё срочно.

Он кивнул, подошёл к столу, начал механически листать бумаги. Потом, не поднимая глаз, произнёс:

— Вчера я, кажется, переборщил. Голова раскалывается. И мне снился странный сон.

Анна замерла, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Сон? — повторила она чуть слышно.

— Да. Бредовый какой-то, — он провёл рукой по лицу. — Будто бы будто бы ты была там. Или не ты лесной эльф какой-то, — он неуверенно усмехнулся, наконец взглянув на неё. Его взгляд был чист, как у ребёнка. Совершенно чист. — В общем, проснулся я тут, на диване. Который, кстати, сломался. От моего веса, наверное. Аня, скажи честно Мне надо худеть?

Он спросил это с такой искренней, почти детской озабоченностью, глядя на развалины мебели, что у Анны внутри всё оборвалось. Не гнев. Не боль. Полное, леденящее оцепенение. Он не просто не помнил. Он превратил её признание, её боль, их отчаянную близость — в «странный сон про эльфа». А диван сломался «от его веса». Воспоминания растворились, как дым. То, что для неё было землетрясением, для него оказалось несварением желудка.

Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Казалось, ещё секунда — и она развалится на кусочки прямо здесь, на этом глянцевом паркете.

— Аня? — он нахмурился, заметив её бледность и остекленевший взгляд. — Ты в порядке? Похоже, вчера не я один перебрал.

Его шутка, добродушная и абсолютно слепая, стала последним толчком. Лёд внутри треснул, но не оттаял. Он превратился в холодную, зеркальную гладь. Защитную плёнку.

— Я я закажу новый диван, — выдавила она, и слова нашли дорогу сквозь онемение. — И нет. Худеть вам не надо. Вы вы хорошо выглядите.

Она произнесла это как отчёт, без интонации. Но для него, привыкшего к её деловому тону, это прозвучало как комплимент. Неожиданный и оттого особенно ценный. Он смутился. По-настоящему. Отвёл взгляд, потёр затылок, и на его скулах выступил лёгкий румянец.

— Ну спасибо, — пробормотал он. — Ты тоже то есть, ты всегда выглядишь хорошо.

Этот жалкий, неловкий ответ, этот детский румянец на лице взрослого, красивого мужчины — добил её. В этом не было ни капли той страсти или хотя бы осознания произошедшего. Была лишь обыденная, почти комичная неловкость перед сотрудницей, которая сделала ему комплимент.

В этот момент решение, зревшее годами, кристаллизовалось. Оно стало твёрдым, как алмаз, и холодным, как лёд. Ей двадцать восемь лет. Она одинока. Она отдала пять лет жизни, любви, сил этому человеку, этому дому, его детям. И что она получила? Огромную зарплату, которую не на что тратить. Уважение, которое не греет ночью. И один раз — позорную близость, которую он даже не удосужился запомнить.

Пока она здесь, пока она дышит этим воздухом, видит его каждый день, она никогда не вырвется из этой ловушки. Её мечта о своей гостинице в горах так и останется мечтой. Её мечта о простом женском счастье, о семье, о любви — умрёт, задушенная его проблемами и её собственным безмолвным служением.

«Всё. Хватит, — прозвучало внутри с кристальной ясностью. — Я уезжаю».

Осталось только выбрать момент. Сказать ему так, чтобы не было возможности её переубедить, разжалобить, купить. Сказать, когда он будет в форме, когда рядом будут другие люди, которые смогут его поддержать. Алексей с Ладой, например. Их приезд планировался через пару дней. Это будет идеально.

— Если всё, то я поеду, — сказала она, уже отстраняясь, превращаясь обратно в идеального, бесполого ассистента. — Диван закажу сегодня. К четырем будет готов отчёт.

— Хорошо, — он кивнул, уже снова погружаясь в бумаги. Потом добавил, не глядя: — И спасибо ещё раз. За всё.

Она вышла. Солнце на улице било в глаза, но она не чувствовала его тепла. Она долго сидела в машине, глядя на белоснежную виллу, которая была и тюрьмой, и домом, и самой большой ошибкой её жизни. Глаза были сухими. Слёз больше не было. Было только холодное, безжалостное решение.

Наконец завела мотор и уехала, чтобы начать последние приготовления к своему побегу. К возвращению к себе. Даже если это возвращение будет самым болезненным шагом в её жизни.

Глава 8

Анна не была бы собой, если бы не продумала отступление на пять ходов вперёд.

Она приехала на следующий день в офис «Бесконечного горизонта» на рассвете. Пустой, гулкий, ещё пахнущий ночной уборкой. Её кабинет был образцом порядка. Села за компьютер и написала заявление об увольнении по собственному желанию. Распечатала. Подписала. Чёрные буквы на белом листе выглядели как приговор.