ГЕНОМ СЧАСТЬЯ

Станислав Ямалиев

ГЕНОМ СЧАСТЬЯ

Глава

Геном счастья

Книга первая. Пробуждение

Глава 1. Больница

Он пришёл в себя в среду. Или во вторник. Сначала был просто запах — хлорка, спирт, что-то медицинское. Потом свет — белый, ровный. Потом капельница над головой. И только потом — собственное тело. Чужое. Слабое. Как будто из него вынули скелет и заменили на мокрый картон.

Он попытался сглотнуть. Язык прилипал к нёбу.

— Очнулся? — голос был женский, с тёплой хрипотцой. Медсестра поправляла капельницу. — Лежите, не дёргайтесь. Мы вас еле вытащили, вы уж извините за прямоту.

Она говорила без слащавости, с той спокойной, уверенной интонацией, с какой говорят люди, которые точно знают, что делают. Он хотел сказать что-то вроде «иди ты к чёрту», но губы не слушались.

— Вас привезла жена, — добавила медсестра. — Если бы не она — всё. Она вам жизнь спасла, так что теперь вы ей по гроб обязаны.

Она улыбнулась — и улыбка была не дежурная, а настоящая, как у человека, который искренне рад, что всё обошлось.

— Она здесь? — прохрипел он.

— Нет. Уехала. Но оставила телефон. Сказала: если захочешь — найдёшь. А вы захотите. Обязательно захотите.

И она подмигнула — легко, по-сестрински. Он лежал и смотрел в потолок. Танька. Привезла. Спасла. Зачем?

Через три дня его выписали. Он вышел из больницы на негнущихся ногах. Тело ещё помнило капельницу, слабость держала за плечи, но голова уже работала. Работала против него — крутила мысли, как старую плёнку.

Закурил прямо у дверей. Затянулся раз, другой. Дым обжёг горло, и от этой знакомой горечи вдруг накатило.

Глава 2. Как всё рухнуло

Год назад. Может, больше. Время тогда сломалось.

Он был при деньгах. Серьёзных. Не тех, что в кармане на ресторан и такси, а тех, что лежат на счетах и греют душу. Бизнес — серый, но железный. И он его построил сам.

У него был дар. С детства. Математика давалась ему легко — не школьная, скучная, а та, где цифры превращаются в схемы, а схемы — в деньги. Он видел связи, которых не видели другие. Там, где обычный человек видел хаос — разрозненные факты, обрывки информации, — он видел закономерности. Ему достаточно было взглянуть на цифры, на рынок, на людей, и в голове что-то щёлкало: вот оно. Вот здесь будет прибыль. Вот здесь будет провал. Вот этот человек обманет, а этот — нет.

В школе его считали странным. Учительница математики однажды сказала при всём классе: «У тебя талант. Ты мог бы поступить куда угодно». Он тогда только хмыкнул. Мать пила. Отец давно ушёл. Поступать было некуда и не на что. Но способности никуда не делись. Они легли в основу всего, что он построил потом.

Подельники — Киса, Толмач, ещё пара ребят, — ценили в нём именно это. «Ты голова», — говорил Киса, когда они сидели в прокуренном офисе и он в очередной раз находил лазейку там, где все видели тупик. Он умел читать людей как открытую книгу — видел их слабости, страхи, жадность. И использовал это. Не всегда по-доброму. Но всегда эффективно.

И он им верил. Как себе. Как братьям.

Это была не просто деловая схема. Это была дружба, выросшая из грязи. Они прошли вместе путь от дворовой шпаны до крупного бизнеса. Дрались за одного — и против всех. Делили последний кусок хлеба, когда денег не было. Вытаскивали друг друга из передряг, в которых можно было сгинуть с концами. Киса однажды прикрыл его в драке, получил ножом в плечо, а потом, зашитый на живую, сказал: «Ты мне должен, брат». И он платил. Верностью. Доверием. Любовью, которую никогда не называл этим словом.

Именно поэтому он пропустил удар.

Обналичили счета, переписали активы, подмахнули бумаги — и исчезли. В один день. Проснулся утром — пусто. Ни денег, ни фирмы, ни звонка с объяснениями. Только тишина в телефоне и блокировка карт.

Он помнил этот день до деталей. Помнил, как сидел на кухне, тупо смотрел в стену и повторял: «Киса, сука, Киса». Не верил. Его дар, его хвалёный дар, его способность видеть людей насквозь — всё сломалось в одно мгновение. Потому что с ними он этот дар отключал. С ними он был не стратегом, не аналитиком — он был братом. И верил, что они — тоже братья.

Кинулся звонить — глухо. Поехал к ним — закрытые двери, пустые квартиры, соседи пожимают плечами. Потом накатило осознание, холодное и липкое, как пот.

Деньги ушли. Бизнес ушёл. Братья, которым он доверял как себе, оказались крысами.

Но кое-что осталось. Заначка. Чёрный нал, припрятанный на самый чёрный день. Он хранил его не в банке — в гараже, в старой спортивной сумке под грудой хлама. Пачки долларов и евро, перетянутые резинками. Не гигантская сумма, но достаточная, чтобы продержаться. Чтобы не сдохнуть с голоду. Чтобы попытаться встать на ноги.

Эти деньги он не тронул сразу. Сначала жил на то, что оставалось на картах, пытался решить вопросы. Но когда всё рухнуло окончательно, когда знакомые перестали брать трубку, а на дверь повесили замок — он поехал в гараж и открыл сумку.

Денег хватило на несколько месяцев. Он снимал дешёвую квартиру, питался дошираком, но главное — продолжал искать выход. Встречался с какими-то мелкими дельцами, пытался войти в новую тему. Но без связей и репутации ничего не выходило. Его обманывали, подводили, кормили обещаниями.

А потом деньги кончились.

И Танька.

Она держалась какое-то время. Месяц, может, два. Пока он пытался что-то спасти, дёргался, занимал, срывался на ней, орал, плакал. Она ходила по квартире с каменным лицом, а потом однажды вечером встала в дверях с чемоданом и сказала:

— Я так больше не могу. Ты превратился в дерьмо. Ты проиграл. И я с тобой проигрывать не хочу.

Он помнил её глаза в тот момент. У неё были ярко-зелёные глаза — такого чистого, глубокого оттенка, что иногда казалось, будто она носит линзы. Но это были свои, настоящие. Раньше они сверкали — когда она смеялась, когда злилась, когда требовала денег на новый шмот. А в тот вечер они стали просто стеклянными. Пустыми. Как у человека, который принял решение и больше ничего не чувствует.

— Тань, — сказал он тогда. — Я поднимусь. Дай мне время.

— Ты уже не поднимешься, — ответила она. — Ты сломлен. Ты всем должен. И я тебе ничего не должна.

Дверь хлопнула. Он остался один в пустой съёмной квартире, из которой через неделю его выселили.

Вот тогда началось настоящее дно. Не красивое, не киношное — грязное, липкое, вонючее. Сначала он продал машину. Потом — всё ценное, что оставалось. Ночевал у случайных знакомых, потом у совсем незнакомых, потом — где придётся. Займы, долги, враньё.

И тогда он начал пить.

Сначала по вечерам — чтобы снять напряжение. Потом с утра — чтобы проснуться. Потом пошло-поехало: водка, дешёвый вискарь, потом что-то потяжелее. Наркотики вернулись в его жизнь, как старые друзья — те, что не предают. Временно.

Иногда он думал о Таньке. Представлял, как она живёт — красивая, наглая, с новым мужиком. Или одна, но успешная. Или вообще уехала куда-нибудь к морю, она всегда хотела к морю. И каждый раз, когда он о ней думал, внутри поднималась такая тоска, что он наливал ещё.

Последнее, что он помнил перед больницей, — грязная комната в какой-то халупе на окраине. Пустые бутылки. Телефон, который молчит. И ощущение, что он уже умер, просто тело ещё не поняло.

А потом — свет. Капельница. Медсестра с тёплым голосом. «Вас привезла жена».

Глава 3. Звонок

Он тряхнул головой, прогоняя воспоминания, как мух. Затянулся в последний раз, щелчком отправил бычок в урну — тот чудом попал — и достал из кармана бумажку с номером.

Семь цифр. Семь простых цифр, а набрать их оказалось труднее, чем вскрыть чужой сейф.

Гудки. Длинные. Он уже решил, что сбросит, но на четвёртом гудке трубку сняли.

— Да? — голос был Танькин. И не Танькин. Мягкий. Спокойный. Без привычного лающего тембра.

— Тань, — сказал он. — Это я.

Пауза. Он ждал чего угодно. «Ты зачем звонишь?», «Откуда телефон?», «Пошёл на хер».

— Ой, — сказала она. И вдруг — он не поверил ушам — в голосе послышалась радость. — Ты вышел? Как ты? Как себя чувствуешь? Я так волновалась.

Он чуть не выронил телефон. Волновалась? Она?

— Нормально, — выдавил он. — Мне сказали… это ты меня привезла.

— Ну да. А кто ещё? Ты бы себя видел. Я думала — всё. Но теперь ты в порядке. Я очень рада. Правда.

Она замолчала, но молчание было не напряжённым, а каким-то уютным. Как будто они старые друзья, которые давно не созванивались.

— Тань, — он решил брать быка за рога. — Слушай, я хочу встретиться. Поговорить. Ты где сейчас вообще? Чем занимаешься?

— Ой, — она засмеялась. Смех был лёгкий, без прежней истерической ноты. — Ты не поверишь. Я студентка.

— Чего? — он прижал трубку плотнее, как будто плохо расслышал. — Какая, на хер, студентка? Ты же институт бросила. Ты говорила: «Тошнит от занудства».

— Я помню, — сказала она. — Это было глупо. А теперь я восстановилась. Возрастная психология. Буду с детьми работать. Знаешь, это так интересно. Я даже не ожидала, что меня так захватит. Сижу на лекциях — и кайфую.

Он молчал. В голове не укладывалось. Танька, которая когда-то швырялась учебниками, которая говорила «вся эта учёба для лохов», — сидит на лекциях? Кайфует?

— Тань, — сказал он осторожно. — Ты это… серьёзно?

— Абсолютно. Я вообще другая теперь. Ты сам увидишь. Приезжай. Я как раз сегодня буду в сквере у института, готовиться к семинару. У фонтана. Там хорошо, лавочки. Приезжай — поговорим. Я тебя очень хочу увидеть.

Очень хочет увидеть. Не «надеюсь, ты сдохнешь». Не «проваливай». А «очень хочу увидеть».

— Ладно, — сказал он медленно. — Приеду.

— Вот и отлично! — в её голосе снова мелькнула та самая радость. — Буду ждать. Ты только не волнуйся, всё будет хорошо. Береги себя.

Она положила трубку. Он ещё секунду держал телефон у уха, слушая тишину. Потом сунул его в карман и закурил новую сигарету. Рука дрожала.

Студентка. Танька — студентка. И голос. Этот голос. Он был тёплый, но от него шёл холодок. Как от солнца в морозный день — светит ярко, а греть не греет.

Он забил адрес института в приложении и вызвал такси.

Глава 4. Такси

Машина пришла ровно через три минуты. Белая, чистая. Таксист — парень лет тридцати, аккуратный, с мягкими глазами — обернулся и улыбнулся:

— Добрый день! Пристегнитесь, пожалуйста.

Он хмыкнул, но пристегнулся. Поехали. На Садовом встали. У поворота, где раньше вечно кипела бойня — четвёртый ряд, пятый, все сигналят — машины стояли ровно, в один ряд.

— Э, — он подался вперёд. — Ты чё встал? Давай вон справа.

Таксист повернулся. Голос тёплый, без капли агрессии, но и без подобострастия — просто спокойный:

— Там сплошная. Нарушать не хочется. Понимаете?

— Чего? Всю жизнь тут так ездили.

— Я тоже так раньше ездил, — сказал таксист. — А потом понял: когда не лезешь, когда ждёшь своей очереди — внутри так спокойно делается. Вы попробуйте как-нибудь. Это как… медитация.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Вы не волнуйтесь, мы просто постоим. Это ненадолго. Давайте я пока музыку включу, хорошая песня есть. Вы какую любите?

Он откинулся на сиденье. Таксист включил что-то инструментальное, спокойное, без слов. Пробка ползла. Позади выстроились ещё машин пять — и никто не сигналил.

— Останови, — сказал он наконец. — Я выйду.

— Здесь нельзя, — улыбнулся таксист. — Здесь сплошная. Но на следующем светофоре — пожалуйста.

На светофоре он вышел, хлопнув дверью. Таксист опустил стекло и сказал искренне, даже с какой-то теплотой:

— Хорошего вам дня! Берегите себя.

Он не обернулся. Но от этой искренней заботы его передёрнуло сильнее, чем от мата.

Он стоял на тротуаре, переводил дыхание, и тут увидел — подъезжает трамвай. Тот самый маршрут, на котором он когда-то, сто лет назад, ездил. Он не раздумывал — шагнул в открытую дверь.

Глава 5. Трамвай

Он вошёл в вагон. Двери закрылись. Трамвай дёрнулся и поплыл.

Народу было прилично. Он встал у окна, держась за поручень, и по привычке приготовился. Сейчас начнётся: толкотня, чей-то локоть в бок, крик «выходят на следующей!». В такой час тут всегда был ад. Он даже чуть расставил локти — на всякий случай.

Но ничего не произошло.

Люди стояли спокойно. Кто-то читал с телефона. Двое у дверей тихо переговаривались. Кондуктор — женщина лет сорока — прошла по вагону со сканером в руке.

— Оплачиваем проезд, пожалуйста, — говорила она, прикладывая сканер к телефонам пассажиров. — Спасибо большое, хорошего дня!

Она улыбалась. И люди улыбались ей в ответ. Он заметил это краем глаза и сначала не придал значения. Ну, улыбаются. Ну, вежливые. Бывает.

Трамвай качнуло. Какая-то девушка неловко шагнула и наступила ему на ногу.

— Ой! — она отдёрнула ногу и подняла на него глаза. — Извините, пожалуйста! Я вас сильно задела?

Она говорила с такой искренней заботой, что он растерялся. Раньше в такой ситуации полагалось рявкнуть в ответ — или пошутить, или просто кивнуть. А тут — столько тепла в голосе, будто они знакомы.

— Нормально, — буркнул он и отвернулся.

Девушка ещё раз извинилась и отошла. А он остался стоять, и что-то внутри него слегка сдвинулось. Не то чтобы ему не хватило хамства. Просто… он не понял, как на это реагировать. Слишком. Слишком вежливо. Слишком по-доброму.

Он оглядел вагон. Всё было нормально. Обычные люди. Обычные лица. Но что-то в них было не так — он не мог уловить, что именно. Как будто смотришь на картинку и чувствуешь подвох, а найти не можешь.

На остановке он вышел. Трамвай уехал. Он постоял на тротуаре, пожал плечами — ерунда какая-то, показалось, — и пошёл к институту.

Глава 6. Город

Он шёл и смотрел по сторонам. Город был чистый. Ну, бывает. Убрались.

Потом он заметил, что на асфальте нет ни одного бычка. Вообще. Он помнил этот район — тут вечно валялись окурки, обёртки, пивные банки. А теперь чистота, как в операционной. Он хмыкнул: дворники, что ли, озверели? Ну ладно.

Закурил. Затянулся. И тут до него дошло.

Никто вокруг не курил.

Он стоял посреди людной улицы, и ни у одного человека не было сигареты. Ни вейпа. Ни пара. Люди шли мимо — и никто не курил. Он докурил до фильтра и почему-то почувствовал себя неловко. Как будто он один тут делает что-то запретное. Хотя запрета не было. Просто никто не курил — и всё.

Он демонстративно уронил бычок на асфальт.

Никто не обернулся. Только через полминуты откуда-то появился дворник — обычный мужик в оранжевой жилетке, — молча подобрал окурок, положил в пакет и ушёл. Даже не посмотрел на него.

Герой затушил вторую сигарету о подошву и сунул окурок в карман. Не из принципа. Просто вдруг стало неудобно мусорить. Хотя раньше он об этом вообще не задумывался.

Он пошёл дальше. Город был чистый. Люди были вежливые. Никто не толкался, никто не хамил. Вроде бы всё правильно. Вроде бы так и должно быть.

Но внутри поселилось смутное, неоформленное чувство: что-то не так. Как будто он пропустил важное объявление, и теперь все играют по новым правилам, а он единственный не в курсе.

Глава 7. Жена

Он нашёл её в институтском сквере. Она сидела на лавочке у фонтана, грызла яблоко и листала методичку. На коленях — конспект, подчёркнутый ровными линиями. Ни чертика, ни цветочка.

Сначала он её даже не узнал.

Раньше Танька была как пожар. Ярко-рыжие волосы — она их то выпрямляла в струну, то начёсывала так, что он шутил: «Тань, у тебя на голове лев». Губы — надутые, блестящие, похожие на две глянцевые подушки. Он их называл «пельмени» и каждый раз получал по плечу, но ей нравилось: она говорила, что это сексуально. И грудь — силиконовая, большая, дорогая, предмет её гордости. Она могла часами выбирать декольте, а когда кто-то пялился, довольно щурилась и шептала ему: «Смотри-смотри, пусть завидуют».

Но главное — глаза. У неё были ярко-зелёные глаза, чистые, как изумруд, и она это знала. Раньше она красила ресницы так, что глаза становились двумя выстрелами, и каждый мужик, который попадался ей на пути, сначала видел эти глаза, а потом всё остальное. Он сам когда-то попался именно так — встретил её взгляд в баре и пропал. Она тогда скользнула по нему своими зелёными глазами и ухмыльнулась: «Чё уставился?» А у него внутри что-то оборвалось.

Прямой классический нос с тонкой переносицей она ненавидела за веснушки. Каждое утро, пока он пытался проснуться, Танька стояла у зеркала и замазывала их тональным кремом. Слой за слоем. «Я как в горошек. Как дура». Он всегда ржал: «Тань, это секс, это красиво». Она швыряла в него спонжем и орала: «Иди на хер! Ничего ты не понимаешь!»

Теперь — она сидела на лавочке, и на ней не было ни грамма косметики.

Веснушки — те самые, которые она так яростно прятала — теперь рассыпались по её носу и щекам, и она их не стеснялась. Солнце подсвечивало их, и они золотились, как маленькие монетки. Волосы — всё того же ярко-рыжего цвета — были просто собраны в хвост. Оделась просто: джинсы, светлая блузка. Никаких вырезов, никаких блёсток.

Он посмотрел на её губы — и внутри что-то ёкнуло. Они больше не были надутыми. Филеры, которые она колола раз в полгода, исчезли. Губы были обычные, свои, чуть тонковатые, но живые. Они двигались естественно, когда она улыбалась. А под блузкой не угадывалось тех самых, силиконовых шаров. Грудь была плоская, естественная — явно уменьшилась на пару размеров.

Но глаза — глаза были те же. Ярко-зелёные, чистые, до мурашей знакомые. Только теперь они смотрели иначе. Раньше в них был вызов, искра, азарт. Теперь в них было что-то другое. Покой? Тепло? Он не мог подобрать слово.

Он стоял и смотрел. Внутри всё сжалось, готовясь к привычному: сейчас поднимет глаза — начнётся. Крик, мат, сумка в голову.

Она подняла глаза.

— Ой! — она просияла. И её нос — этот прямой, усыпанный веснушками нос — сморщился в улыбке. А зелёные глаза засветились так, что у него перехватило дыхание. — Привет!

Улыбка была не прежняя — зубастая, с прищуром, когда она скалилась надутыми «пельменями» так, что он ждал щелчка челюстей. Эта была тёплая, открытая. Губы двигались мягко, без прежней глянцевой натянутости.

— Тань, — сказал он хрипло. — Ты чё, блин. Чё за методичка? Ты что, реально?..

— Садись! — она подвинулась, хлопнув ладонью по скамейке. — У тебя усталый вид. Хочешь яблоко? Оно вкусное. Я теперь только здоровое ем, представляешь? Мне так легко от этого!

Он не садился. Он смотрел на её лицо, на нос, на эти чёртовы веснушки, на губы — те самые, которые он когда-то называл «пельменями». Теперь они были просто губами. И грудь — он не мог отвести взгляд — была просто грудью. А глаза — глаза смотрели на него с такой теплотой, что хотелось отвернуться.

— Ты… ты изменилась, — сказал он глупо. — Где силикон?

Она не обиделась. Она засмеялась — легко, свободно, и её зелёные глаза заискрились:

— Вытащила. Импланты мешают деторождению. Это вредно для ребёнка. А я хочу быть матерью. Понимаешь? Здоровой матерью.

— Ты ими гордилась. Ты же их в Турции делала. Говорила: «Я хочу, чтобы мужики сворачивали шеи».

— Я была глупая. — Она посмотрела на него ясными, счастливыми глазами. — Это всё было от неуверенности. А теперь я себя люблю. Понимаешь? Вот такую — без силикона, без филеров, с веснушками. Это я. Настоящая. Может, впервые в жизни.

Он молчал. Танька, которая говорила «я себя люблю» — без вызова, без бравады, а просто как факт — это было страшнее, чем если бы она его послала.

— Тань, — сказал он. — Ты же институт бросила. Ты орала: «К чёрту, меня тошнит от занудства».

— Да! — она снова засмеялась, и веснушки на носу запрыгали, а глаза, эти ярко-зелёные глаза, сияли так, что было больно смотреть. — Я была такая глупая! А теперь я кайфую от учёбы. Честно. Ты бы знал, как интересно. Я на возрастной психологии. Хочу с детьми работать.

Просто сидела и светилась. И он вдруг понял, что не может её оттолкнуть. Она была клёвая. Реально клёвая. И от этого внутри всё ломалось.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Слушай, а ты сейчас куда?

Она взглянула на телефон.

— У меня ещё одна пара через полчаса, — сказала она. — А потом я свободна. Знаешь что? Приходи ко мне вечером. Посидим, чай попьём, я расскажу, как живу. Ты расскажешь, как ты. Если хочешь, конечно.

Она порылась в сумке, вырвала листок из конспекта и написала адрес. Почерк ровный, аккуратный.

— Часов в семь, — сказала она. — Успеешь?

— Успею, — он кивнул, забирая листок.

Она улыбнулась, легко коснулась его руки и ушла, не оглянувшись. Он стоял и смотрел ей вслед. Рыжий хвост мелькал среди деревьев. Потом исчез.

Он остался один в сквере. В голове звенело. Время до вечера надо было как-то убить. А ещё лучше — залить.

Он развернулся и пошёл в сторону старого бара.

Глава 8. Бар

Старый бар на углу, где они когда-то отмечали удачные дела, оказался на месте. Та же дверь, тот же козырёк. Он толкнул дверь с предвкушением — и замер.

Внутри было светло. Чисто. На стенах — книжные полки. Вместо барной стойки — стеллаж с чаями.

— Это что? — спросил он у девушки за стойкой.

— Бук-кафе! — сказала она звонко. — У нас чай, травяные сборы. Хотите меню?

— Водка есть?

Девушка моргнула — на четверть секунды в глазах мелькнула заминка, — но тут же улыбнулась ещё теплее:

— Алкоголь вреден. Но у нас отличный ройбуш с чабрецом. Он успокаивает. И способствует ясности ума. Честное слово, вам понравится!

— Мне не надо ясности.

— Понимаю, — она наклонилась чуть вперёд, голос стал заговорщицким, почти интимным. — У вас трудный день, да? У меня тоже так бывает. А потом я выпью чаю — и всё проходит. Давайте я вам заварю. За счёт заведения. У нас акция «Первый раз — добро пожаловать».

Он сел. Чай принесли. Безвкусный, травяной. Он пил и смотрел, как люди вокруг обсуждают проекты, смеются, и смех этот — искренний, без подвоха.

Девушка у стойки поймала его взгляд и подмигнула: «Всё хорошо?» Он допил, встал и вышел. В голове стучало одно: выпить. По-настоящему.

Глава 9. Алкомаркет

За углом — он помнил до сантиметра — был алкомаркет. Крошечный, с мутным стеклопакетом и продавщицей Любой. Люба швыряла бутылку на прилавок и говорила: «Следующий». Он хотел Любу.

Он свернул за угол. Витрина сияла. Полки белые. На полках — комбинезоны, пинетки, погремушки. Вывеска: «МАЛЫШ».

Он замер. Вошёл. Пахло присыпкой.

— Добрый день! — девушка в пастельном халате подняла глаза и улыбнулась. — У вас малыш? У нас новое поступление бодиков!

— Водка. Бутылка. Здесь. Всегда. Была.

Она чуть наклонила голову, не теряя улыбки:

— Вы знаете, мы уже два года здесь. Здесь всегда был детский. А алкоголь… он же вреден. Особенно в вашем состоянии. Может, вам воды?

— Два года, — повторил он. — Здесь продают ползунки.

— Да! Посмотрите, — она подняла крошечную вещицу с вышитым зайцем. — Правда, мило? У вас точно нет малыша? Может, племянник? Или у друзей? Это отличный подарок.

Заяц смотрел на него. Не осуждал. Просто хотел, чтобы его купили.

Он вышел, не попрощавшись. Постоял на тротуаре. В левом кармане — пустота. В правом — смятая пачка. Пять сигарет. Пять грязных, вонючих, смертельно вредных сигарет — его последнее алиби.

Он закурил и пошёл прочь. Город был трезв. И он в нём — один. Тоже трезвый.

Но теперь у него была цель — адрес, написанный Танькиным новым почерком. И через несколько часов он пойдёт к ней.

Глава 10. У неё дома