Курсивом набранный мир

Пролог. Рыжий Антон — учёный, историк, который живёт на другой планете. Называется Арканар. Средневековье. Дикари, грязь, жестокость. А он человек из будущего, с Земли. Наблюдает, не может вмешиваться, не имеет права.

Сначала я читал медленно, вчитываясь в незнакомые имена. Потом быстрее. История затягивала.

Рыжий Антон смотрел, как убивают невинных, как лгут сильные, как слабые умирают под пытками. Он знал, что мог бы вмешаться, что его знания, его сила находятся выше. Но нельзя. Есть правила и закон. И он смотрел и молчал.

Я, переворачивая страницу за страницей, забыл про еду, про время, про отца за стеной.

Вот сцена, где Антон не выдержал и вмешался. Он убил своими руками, потому что больше не мог смотреть. А потом наступило наказание. Не внешнее, а внутреннее.

«Зло неистребимо. Никакой человек не способен уменьшить его количество в мире. Он может несколько улучшить свою собственную судьбу, но всегда за счет ухудшения судьбы других.»

Остановившись, я перечитал строки. За счет ухудшения судьбы других… Как отец? Уволили, и он перестал вмешиваться в свою жизнь, в жизнь сына, в жизнь жены. Просто лёг на диван и лежит без благородной цели.

И тут мне попалась ещё одна фраза.

«Я сегодня чуть не застрелил своего палача. Я стоял в десяти шагах и смотрел, как он пытает человека. И я ничего не сделал. Ничего! Почему? Потому что не имел права? А кто мне дал право смотреть?»

Слова вспыхнули. Не резко и страшно, но неотвратимо.

Буквы остались теми же, но что-то внутри сместилось. Строка стала плотнее, теплее, ближе, как будто кто-то тихо сказал «Смотри. Это про тебя. Ты тоже видишь и молчишь. Каждый день. Каждый час».

Я замер. Сердце заколотилось, но не от страха, а от осознания.

«Я здоров, это не обморок. Это что-то другое. То же самое, что было в магазине. То же, что говорил старик».

Я закрыл книгу и положил её на колени. Сделал глубокий вдох. Выдох. Второй. Третий.

Так, нужно себя пересилить. Это же не смертельно, просто интересно.

Я снова открыл книгу, нашёл ту строку, прочитал ещё раз медленно, вбирая каждое слово.

«Потому что не имел права? А кто мне дал право смотреть?»

И вдруг понял: это правда. Я всю жизнь видел и молчал. Видел, как отец пьёт, как мать терпит, как Дима унижает слабых, как одноклассники снимают чужую боль на телефон. И молчал.

«А что, если перестать молчать?» — мелькнуло в голове. «Что, если не просто наблюдать со стороны?».

Я продолжил читать. Строчки по- особенному выделялись. Не везде, а только там, где слова касались моей собственной боли. Там, где Стругацкие описывали одиночество человека, который знает больше, чем может сказать. Там, где его ответственность и страх перед действием.

«Почему вы, хранители и единственные обладатели высокого знания, так безнадежно пассивны? <...> Почему вы отрываете смысл своей жизни — добывание знаний — от практических потребностей жизни борьбы против зла?

«Психологически почти все они были рабами — рабами веры, рабами себе подобных, рабами страстишек, рабами корыстолюбия. И если волею судеб кто-нибудь рождался или становился господином, он не знал, что делать со своей свободой».

Я читал, и внутри меня что-то плавно и неотвратимо менялось.

Эти герои, Антон, его коллеги, люди из будущего, были сильнее, умнее и образованнее меня, но они боялись того же, чего боялся я: сделать шаг, вмешаться, испортить. Только они боялись испортить историю, а я — свою жизнь.

«Ну и что?» — сказал я вслух. — «Испорчу, что дальше?».

В этот момент дверь комнаты открылась, и вошел отец в мятых штанах, босой, с красными глазами и щетиной на лице. От него пахло перегаром.

— Что ты там бубнишь? — спросил он хрипло, но не злобно, а устало.

— Книгу читаю. — ответил я, не пряча её.

Отец прищурился.

— Эту? — кивнул он на обложку. — Стругацких? Я её в своё время не дочитал, решил, что скучно.

— А сейчас?

— А сейчас поздно. — он замолчал и посмотрел на сына. Впервые за долгое время именно посмотрел, а не скользнул взглядом. — Ты на меня не смотри. Читай. Может, дочитаешь.

Он не спросил, почему я не в школе. Скорее всего, в днях запутался. Или ему правда было всё равно.

— Читай. — бросил он и поплёлся обратно в гостиную.

Диван заскрипел под его весом. Через минуту начался храп: сначала тихий, потом громче, с тем же проклятым свистом на выдохе.

Я, выдохнув, открыл книгу и продолжил читать. Так прошёл весь день.

Иногда я вставал попить воды перекусить хлебом с маслом, сходить в туалет, но всегда возвращался к книге. Курсив летел перед глазами словно маяки в тумане. Он будто показывал «Смотри сюда. Это про тебя».

«У каждого из нас есть выбор между коммунаром и благородным ублюдком».

«Трудно быть богом? Бесконечно, ибо слаб человек и страстен.»

К вечеру я ощутил нечто новое. Спокойствие. Не радость, не счастье, а просто тишину внутри как после долгой бури: когда волны улеглись, и море стало гладким, тёмным, глубоким.

Я охотно поел, разогрев суп, который мать оставила на плите. Смотря в окно на закат, я не чувствовал тоски, я просто наблюдал картину.

Одна мысль не давала покоя: мне нужно к Игорю Семёновичу.

Не завтра и не сегодня. Должно пройти несколько дней. Мне нужно время, чтобы обдумать и набраться храбрости. Предстоял серьезный разговор. Не «Здравствуйте! Как дела?», а «Что это было? Почему это со мной? Что вы имели в виду?».

Я знал, что старик ответит.

Я, закрыв книгу, аккуратно положил её на тумбочку, встал и подошёл к окну.

За окном темное небо февральского вечера, огни машин на дороге, свет в окнах соседних домов.

И впервые за долгое время я не чувствовал себя чужим в этом мире. Я ощущал себя… участником. Маленьким. Неуверенным. Но участником.

Где-то там, на втором этаже торгового центра, за тёплым жёлтым светом, стоял человек, который знал об этом.

Глава 5. Правила.

Прошло пять или шесть дней. Я сбился со счёта. Всё это время я не мог заставить себя пойти в торговый центр к Игорю Семёновичу. Каждый раз, когда мысль об этом возникала в голове, внутри включался какой-то тормоз. Глухой, вязкий, необъяснимый страх.

Хотя общее состояние было другим. Я бы даже назвал его хорошим.

Читая книгу, я стал спокойнее. Исчезла постоянная дрожь внутри, которая жила там годами. Исчезло ощущение, что сейчас что-то случится, что кто-то подойдёт, ударит, унизит. Появилась лёгкая, почти незаметная уверенность. Я не понимал, откуда она берётся, но чувствовал её.

Я пошёл в школу без страха. Просто шёл и шёл. Плевать на Диму, плевать на разговоры с завучем, плевать на всех, кто смотрит и обсуждает. У меня в голове был другой мир. Мир, где строчки в книгах вели себя как живые. Мир, где я мог быть собой.

Дима, конечно, косился на меня. Я ловил его взгляд в коридоре, в столовой, на переменах, и в нём было что-то новое. Не злость, не насмешка, скорее, недоумение. Он не понимал, почему я не сломался, почему хожу с прямой спиной, почему не прячу глаза. Наверное, разговор с Марией Игнатьевной подействовал, но я знал, что это ненадолго. Такие, как Дима, не успокаиваются. Они просто ждут подходящего момента.

На уроках литературы со мной произошло нечто странное. Я стал внимательно и с интересом слушать. То, что раньше казалось нудной обязаловкой, вдруг обрело смысл. Преподавательница, пожилая женщина с седыми волосами и усталыми глазами, читала лекции о классиках, а я сидел и ловил каждое слово. Она говорила о Достоевском, о Пушкине, а я думал о том, что можно найти в их строках.

Дома тоже всё было спокойно, по накатанному сценарию, без сбоев. Отец находился в горизонтальном положении большую часть времени: лежал на диване, смотрел в телевизор или просто в потолок. На удивление, он не цеплялся ко мне. Даже когда я проходил мимо, он не поворачивал головы. Мать была либо на работе, либо на кухне, либо в кровати. Чисто фоновый режим. Автопилот. Я перестал ждать от них чего-то другого, и от этого стало легче.

Условия для уединения были идеальные.

Я сидел в своей комнате, читал и иногда ловил себя на мысли: вот бы было тепло. Вот бы взять книгу, уйти в парк, найти там скамейку в тихом уголке, с хорошим видом на деревья или пруд. Сидеть, читать, дышать свежим воздухом. Красота. Я представил это так ярко, что даже почувствовал запах весенней листвы. Потеплеет, и я обязательно буду так делать. Но сначала нужно было обдумать другой вопрос.

Я решил, когда дочитаю Стругацких, сразу пойду к Игорю Семёновичу и узнаю, что со мной происходит. Это была отмазка, которую я сам для себя придумал, чтобы оттянуть время, потому что идти было страшно.

Я не мог объяснить, чего я боялся. Наверное, неизвестности. Я не знал, что он скажет, как реагировать, что с этим делать дальше. Но бросить читать уже не мог. Наоборот, мысли о книгах затягивали всё сильнее. Они показывали мне ситуации, похожие на мои, и от этого я начинал думать, анализировать, проводить параллели между героем и собой. Это было что-то новое и важное.

Прошло 2 недели. Книгу я давно дочитал, но не решался идти. Я ощущал дрожь в коленях, когда думал о том, что это нужно сделать как перед выступлением перед всей школой. Только хуже, потому что перед школой я знал, чего ждать, а тут полная неизвестность.

Наконец я собрался. Завтра после школы пойду. Точка.

Эта ночь была тяжёлой, я почти не спал. Ворочался, смотрел в потолок, думал. Мысли крутились вокруг одного: а вдруг я больной? Вдруг со мной что-то не так? Вдруг это галлюцинации? Или, того хуже, шизофрения? Вдруг меня закроют в психушку, если я начну об этом говорить?

Страх накручивал сам себя. Я представлял белые халаты, закрытые двери, таблетки, которые делают человека овощем. Представлял, как мать приходит в больницу и смотрит на меня сквозь стекло, а отец даже не навещает, как всё заканчивается…

К утру я был вымотан, но когда проснулся, почувствовал странную бодрость. Решение принято. Сегодня. Если я больной, значит, буду решать этот вопрос. Если нет, то узнаю правду. В любом случае, лучше знать, чем трястись в неизвестности.

День в школе пролетел как один миг. Физически я был там, моё тело сидело за партой, отвечало на вопросы, переворачивало страницы тетрадей. А мысли были в магазине: я прокручивал разговор с Игорем Семёновичем, репетировал слова, представлял его реакцию, проигрывал разные варианты.

Прозвенел звонок. Я вылетел из школы быстрее, чем когда-либо.

На улице я почти бежал, чтобы не успеть передумать и не дать страху снова взять верх. Ноги сами несли меня в сторону «Мегаполиса».

В торговый центр я влетел, как будто за мной гнались, проскочил мимо охранника, витрин, людей с пакетами. На эскалаторе я прыгнул на ступеньку, но не стал ждать и побежал, перепрыгивая их.

Наверху остановился, перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

Я пошёл медленно к магазину, чтобы отдышаться и унять дрожь в руках.

Я взялся за латунную и холодную ручку двери. В этот момент ноги стали ватными, и слабость прошла по всему телу.

Я толкнул дверь.

Атмосфера ударила сразу. Та же, что и в прошлый раз. Тишина. Запах старых книг и кофе. Мягкий свет. Я сделал шаг, затем другой и посмотрел в сторону прилавка.

Игорь Семёнович сидел на своём обычном месте и читал книгу. Он не сразу заметил меня. Я стоял и смотрел на него, собираясь с духом.

Глубокий вдох. Выдох.

— Здравствуйте. — сказал я. Голос прозвучал тише, чем я хотел.

Он медленно поднял глаза и посмотрел на меня своим долгим, внимательным взглядом.

— Здравствуй, Максим.

Я замер. Он помнит моё имя.

И тут меня прорвало. Слова выскочили раньше, чем я успел их обдумать.

— Это не больно? Наоборот?

Игорь Семёнович на секунду замер. Переспросил:

— Что «не больно, наоборот»?

Я понял, что сморозил глупость. Но отступать было некуда.

— Ну... вы тогда сказали. В прошлый раз. Что «это не больно, наоборот». Я не понял тогда. А теперь... Теперь мне кажется, что я начинаю понимать. Но не до конца. И я... Я испугался, поэтому не приходил. Думал, может, я больной. Может, со мной что-то не так.

Игорь Семёнович слушал, не перебивая. Потом на его лице появилась лёгкая улыбка. Он, отложив книгу, встал.

— Ааа. — протянул он. — Ты об этом. Помню, помню.

Он обошёл прилавок и направился к кофейной стойке.

— Сейчас я тебе сделаю кофе, и мы поговорим. Кофе за счёт магазина. Я угощаю.

Я хотел возразить, но он уже включил кофемашину. Я просто стоял и смотрел, как он ловко управляется с рычагами, как пар вырывается из носика, как капли кофе падают в чашку.

Через минуту мы сидели за маленьким столиком рядом с прилавком. Передо мной стояла чашка. Горячий, горьковатый запах поднимался к лицу.

— Ну рассказывай. — сказал Игорь Семёнович. — Что видел?

Я растерялся.

— Когда?

— В прошлый раз. Когда убежал.

Я понял, что выгляжу глупо. Но уже начал говорить, и останавливаться было нельзя.

— Буквы. — выпалил я. — Они... как живые. Другим шрифтом. Не такими, как все. И строчки выделяются. Те, которые... которые про меня. Про то, что со мной происходит.

Я замолчал, ожидая реакции.

Игорь Семёнович смотрел на меня спокойно, без удивления, без страха. Как будто я сказал что-то совершенно обыденное.

— Я так и думал. — произнёс он мягко и уверенно. — Это курсив.

— Курсив?

— Да. То, что ты видел. Выделенные строчки, набранные курсивом. Они действительно про тебя. Про то, что тебя волнует, про твои вопросы, про твою боль.

Я смотрел на него, пытаясь переварить услышанное.

— Всё верно? — спросил он. — Ты видел строчки, которые касаются тебя?

— Да. — ответил я. А сам думал: «Что будет дальше? Сейчас он скажет что-то страшное? Или придётся бежать?».

— Я тебя поздравляю, Максим. — сказал Игорь Семёнович. — Это твой дар, который доступен немногим.

Я выдохнул. Слава Богу. Хотя бы не больной. При этом легче не стало. Я всё ещё не мог расслабиться. Сидел на краешке стула, сжимал руками чашку, боялся пошевелиться.

— То есть... Я не больной? — переспросил я, чтобы убедиться.

— Это не болезнь. — твёрдо сказал Игорь Семёнович. — Это редкий дар.

Не каждый читатель удостаивается такого внимания — видеть в книге ответы, слышать, что она тебе говорит, понимать, что выделено именно для тебя. Книга заметила тебя, Максим.

— Книга... заметила? — повторил я. Странно звучало, но в то же время правильно.

— Да. Она выбрала тебя как собеседника, того, кто готов слушать.

Я молча обдумывал услышанное, а потом рассказал всё: про книгу Стругацких, которую читал дома, про то, что там было то же самое, про строчки, которые выделялись и били прямо в цель, про страх, который не давал мне прийти, про ночи без сна, прро мысли о психушке.

Игорь Семёнович слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы. А когда я закончил, он сказал:

— Всё нормально. Всё правильно. Твоя реакция нормальна. Страх нормален. Неизвестность пугает, но теперь ты знаешь. Тебе осталось только принять это.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Но есть одно условие. К этому дару нельзя относиться безответственно. Ты должен понять, что это не игрушка и не развлечение, а серьезный инструмент. Иногда опасный.

Я замер.

— Тебе нужно определиться. — продолжил он. — Если ты боишься, то брось. Прямо сейчас. Забудь про этот магазин, про курсив. Живи как жил, и ничего не будет. Дар уйдёт к другому.

— А если не брошу?

— Тогда готовься. Это требует сил, дисциплины, уверенности в себе. Ты будешь видеть то, что другие не видят. Ты будешь понимать то, что другие не понимают. Это может быть тяжело. Иногда одиноко, но это того стоит.

Я сидел и думал. Секунду. Две. Три.

— Я буду читать. — сказал я, удивившись, как быстро вылетело решение, и как уверенно оно прозвучало.

Игорь Семёнович улыбнулся.

— Правильный выбор.

— Мне это уже помогает. — добавил я. — Я стал спокойнее. Мне стало плевать на окружающих. Ну, не совсем плевать. Но раньше была тревога. Стадное мышление говорит, что должны быть друзья, компания, а у меня никого нет. И это давило раньше. А сейчас... Сейчас я не чувствую этого давления. Мне стало хорошо одному с книгами.