Стеклянный угорь

Джанет молчала, уже жалея, что подняла тему. Она приближалась к пятидесяти, и ее это вовсе не радовало, причем ни с какой стороны. Но так уж текли беседы в краборазделочной. Она отломала у краба ноги, воткнула бритвенной остроты нож между глаз и отделила голову и брюшко. А потом спросила как можно более невинным тоном:

– Вы слышали что-нибудь о торговле угрями? Читала тут статейку… – Тут она замолкла. При всей краткости это была тщательно отрепетированная речь.

– Угри? Тебе ли не знать, ты же в этом бизнесе, – заметила Амелия Бойер. – Сейчас самая середина сезона.

– Я крабами занимаюсь. А угрями нет, – словно оправдываясь, возразила Джанет.

– Угри, – вступила в разговор Лотти. – Еще один рыбный промысел, который по праву должен принадлежать нам.

– Начинается! – Пэтси возвела глаза к небу.

– Коренные народы вели бы устойчивый промысел. А теперь, когда всем подавай суши, думаешь, на омарах разбогатеешь? Угри – вот где настоящие деньги.

– Как это? – спросила Джанет.

– Не поддакивай ей, – пробурчала Пэтси.

Амелия Бойер, втянув безупречно гладкие щеки, защелкнула крышку ванночки с крабовым мясом.

– Две тысячи пятьсот долларов фунт, – продолжала Лотти, – а в фунте примерно тысяча пятьсот мальков.

Джанет глянула на мобильный; две тысячи пятьсот долларов за фунт – это Саймона точно заинтересовало бы.

– Куча денег, это да, – вставила Пэтси. – Но уж очень они жуткие, будто миллион прозрачных змей в бочке.

– Никогда не видела, – снова солгала Джанет, надеясь, что это не выйдет ей боком.

– Угри, конечно, уродливые, – не унималась Пэтси, – но те, кто их ловит, еще хуже. Вот уж отвратные типы. Просто звери.

Джанет побледнела. Звери.

– Зато зарабатывают неплохо, – парировала Лотти, – на уничтожении рыбы.

– Те, которые выживают и вырастают, – вполне съедобные, если только не смотреть на них. Папаша мой ловил их на червя в Багадюсе, – сказала Пэтси. – Говорят, у них ни яиц нет, ни маток. Никто не знает, как они родятся.

– Где ты видела рыбу с яйцами? – скривилась Лотти. – Когда приходит время плодиться, они устраивают большую оргию в Саргассовом море, а потом дохнут. Четыре тысячи миль отсюда. А деток течение приносит обратно к нам.

Пэтси Хинчклифф фыркнула:

– Далековато плавают трахаться.

Амелия Бойер рассмеялась – Джанет даже не была уверена, что слышала раньше этот звук.

– Не люблю разговоры на тему менопаузы, – выдохнула она, – но о сексе угрей еще хуже.

– Откуда ты все это знаешь? – спросила Джанет у Лотти.

Пэтси вздохнула и, подписав крышку ванночки, толкнула ее по столу к Джанет.

– Я защищаю права коренных народов на рыбную ловлю, – пояснила Лотти. – Я обязана знать всё. Белые ловят угрей, корейцы покупают мальков и выращивают, но Создатель знает: этот промысел принадлежит нам.

Джанет хотела продолжить расспросы, но, заметив мрачный взгляд Пэтси Хинчклифф, замолкла. Знай разделывай краба. Она опустила взгляд на стол, где среди мертвых тушек безмолвно лежал ее мобильный. «Звони», – снова мысленно приказала она, но телефон не подчинился. Наверное, плохой сигнал. Может, Саймон пришлет эсэмэску.

Когда на столе выросла башенка ванночек с крабовым мясом, Джанет отнесла их в холодильник. Одиннадцать долларов штука, оптовая цена. А мальки угря по две тысячи пятьсот долларов фунт.

Краб

В каменистом устье ручья у пролива, в бахроме перепутанных водорослей, чьи пузырчатые верхушки колыхались на поверхности, поднимаясь с приливом все выше, таились личинки креветок и прилипшая икра скатов, – там они спали, пока их не выпустят в естественный садок укромных расщелин, защищенных от хищников покрупнее, где они станут пищей для тех, кто найдет туда путь.

Суетливый краб скользил по галечному дну, временами замирая, а потом продвигаясь дальше, цепляясь за камни. Морская трава расступалась перед ним, а мелкие креветки брызгали в разные стороны. Его подозрительные глаза на стебельках, похожие на оплавленные концы рыболовной лески, обшаривали дно во всех направлениях. Балетные ножки грациозно и ровно несли панцирь с подогнутой и упрятанной в него головой: краб словно ждал подходящего момента, чтобы вытянуться во весь рост, но момент этот никак не наступал.

Краб приостановился. Сельдь подплыла слишком близко – клешни открылись, корпус откинулся назад и повторил траекторию рыбины, как зенитная пушка повторяет траекторию самолета. Сельдь ушла на глубину и исчезла в мглистых водах ручья, обратившихся вспять из-за прилива. Краб оставался неподвижным еще минуту. Наконец клешни расслабились, корпус опустился ко дну, а глаза приподнялись и снова зашарили по сторонам. Краб продолжил свой путь.

Внезапно резкие очертания теней на дне начали размываться, как будто между водой и солнцем проходило облако. Краб замедлил движение. Наконец тень окутала все вокруг, и краб снова приподнялся и воздел открытые клешни. Но хватать было некого. Его окутала тьма. Облако извивающихся угрей, немногим длиннее крабьей ноги и гораздо тоньше, змеилось вверх по ручью нескончаемой волной, такой плотной, что закрыла крабу небо. Он поворачивался то в одну, то в другую сторону, щелкая клешнями. Мальки сливались в одну сплошную массу. Один из них – глаза почти во всю голову – скользнул по панцирю краба, за ним второй, третий. Краб вертелся на месте, отбиваясь клешнями от бесконечного роя, но соскользнул с обломка песчаника, опрокинулся и плюхнулся на каменистое дно ногами кверху.

Он прижал клешни к брюшку и застыл, как закуска на тарелке. Шевелились только глаза на стебельках, испуганно взирая на проплывающий сверху поток угрей. А потом, так же внезапно, как появились, мальки исчезли, ушли вверх с приливом к тихим водам, подмытым берегам, заводям и притаившемуся выше по ручью затону. Тем из них, кто найдет укромное место, оно станет домом, по крайней мере на время, а самым везучим – почти на десять лет. Когда угри ушли, свет снова проник на дно и высветил белое брюшко краба. Он засучил ножками, пытаясь зацепиться за что-нибудь и перевернуться. Передняя нога нащупала камень, и краб, изловчившись, снова принял нормальное положение.

Он помедлил и, оглядевшись, медленно выбрался из воды на сухой песок. На земле, придавленный силой тяготения, он уже не медлил и заковылял боком, сперва поспешно, а потом осторожнее, глядя по сторонам. На суше всюду подстерегали опасности. По песку от воды протянулся пунктирный след.

Путь ракообразного пролегал вдоль подножья выступавшей из песка серой скалы. Стебельки глаз обшаривали пустой пляж. Краб зашел в тень и замер.

Внезапно тень сдвинулась, краб отпрянул, но на большее времени не осталось. На него обрушился мужской ботинок. Панцирь раскололся на три части, скользкие коричневые внутренности и бахромчатые серые жабры выдавились на песок.

Ноги задергались, клешни взметнулись вверх и щелкнули трижды: сначала быстро, потом все медленнее. После чего сомкнулись и замерли.

Ботинок был из натуральной полированной кожи на кожаной же подошве. Помимо щегольской обуви, мужчина носил твидовый костюм и голубую оксфордскую рубашку. Невысокий, но в хорошей форме, можно сказать атлетического телосложения, он сидел на выступе скалы и осматривал бухту, когда заметил вылезшего из воды краба. Увидев, что тот направился в его сторону вдоль края камня, он медленно приподнял ногу и ждал, замерев в этой позе.

Кожа у него на лице была туго натянута, словно маска из зарубцевавшейся ткани, и глаза смотрели будто из глубины. Опустив ногу и услышав треск лопнувшего панциря, он улыбнулся и благодушно выдохнул, словно удовлетворил некую насущную потребность. Однако улыбка выглядела не вполне нормально: мышцы лица работали, но как будто не в полную силу, и сделали свое дело только наполовину. И все же, судя по глазам, мужчина был доволен.

Однако, когда мужчина осмотрел свой ботинок и обнаружил размазанный по темно-коричневой коже горчично-желтый гепатопанкреас[1] краба, улыбка исчезла, он тихо выругался. Брезгливо присыпав мертвую тушку песком, он вытянул через соломинку остатки водянистого кофе со льдом из пластикового стаканчика, а когда внутри забулькало, швырнул посудину в бухту и пошел вдоль берега. Приостановившись у пучка травы, мужчина стер горчичное пятно с ботинка, покачал головой и зашагал дальше.

На небольшой парковке стояли две легковые машины и перекрашенный старый фургон мороженщика. На всех трех красовались номерные знаки с омарами. Миновав их, мужчина прошел дальше по дороге еще ярдов пятьдесят, где в укромном месте стоял его автомобиль. Незнакомец щелкнул электронным брелоком, открыл дверцу и вытащил из стаканчика под приборным щитком влажную салфетку. Балансируя на одной ноге, он оперся на машину и счистил остатки крабьих внутренностей с ботинка. Вместо омара номера его машины украшало изображение красного сарая, и подпись гласила «Молочный край Америки», а не «Курортный край»[2]. На пассажирском сиденье лежал пластиковый пакет с логотипом строительного супермаркета. Мужчина сел в машину, пристегнул ремень и уехал.

На песчаном берегу бухты над крабом жужжали две мухи. Подошла чайка и, склонив голову набок, подняла сперва одну лапку, потом другую, после чего поддела клювом растерзанные останки. Ветерок сдул пластиковый стаканчик с розовыми и оранжевыми буквами в воду, и он медленно поплыл, а потом зацепился за ветку. На смятых потемневших листьях колышущейся на ветру травы остались желтые ошметки. Прилив продолжался.

Глава третья

Женщины выполнили дневную норму к четырем, а когда закончили уборку, окатив помещение водой из шланга, что лишь немного сбивало запах, было уже почти пять часов. Они выставили на обочину толстые пластиковые мешки с внутренностями и скорлупой – их забирала ферма органических продуктов с Кейп-Херрингтон, чтобы использовать в качестве удобрений, – и распрощались.

Форма острова Гусеница соответствовала его названию: двадцать восемь миль в длину и около пяти поперек в самых широких местах, но дорога петляла вдоль многочисленных заливов и бухт, и Джанет обычно не торопилась, глядя на разбросанные по воде скалистые островки, лодки и открывающиеся виды: пляжи, где в отлив собирали моллюсков, полностью исчезающие в прилив; водоросли, застрявшие в прибрежных кустарниках у обочины. Приближался май, пора цветения, но здесь, на севере, весна ползла еле-еле, как улитка, чуть продвигаясь день ото дня. Джанет приветствовала эту неспешную поступь.

Остров никогда не отличался многолюдностью, однако тут и там она видела строящиеся дома: в последние годы сюда приезжало все больше людей из других штатов. Теперь, когда южная часть Мэна начинала походить на пригород Бостона, желающих построить загородный дом становилось все больше, взять ту же пару по соседству с ней. У этих людей, очевидно, водились лишние деньги, хотя откуда они брались, оставалось загадкой. Для жителей острова работа составляла основу существования. Кроме упомянутых в Библии профессий – рыбак, плотник, фермер, – остальные считались ненастоящими. Инвестиционного банкира местные считали кем-то вроде менялы. А консультант по управлению? Наверное, блудница. Про таких в Библии как раз написано.

Обычно дорога от краборазделочной до омарового кооператива, где швартовался баркас Саймона, занимала у Джанет полчаса, но сегодня она гнала свой универсал «субару» наперегонки с беспокойными мыслями.

Саймон. Тот самый, что уверял, что у нее есть талант, и тащил в дом всяческий хлам, попадавшийся в море, – оторвавшиеся от омаровых ловушек буйки, ломаные пенопластовые ящики, потерянные туристами, – ведь Джанет, конечно же, сможет расписать их островными сюжетами и продать наезжающим все бо́льшими толпами городским придуркам, как он их называл. Лишний заработок не помешает. Она не знала, считать его слова лестью или издевательством, и принимала оба варианта. Тот самый Саймон, который придумал световой люк с омарами для самых богатых и эксклюзивных новых домов: устанавливаешь аквариум в потолке гостиной и запускаешь туда живых омаров, чтобы наблюдать за ними, пока пьешь мартини, или что там они пьют. Он даже сделал пробный образец и затащил его на крышу их дома – у них на глазах омары испеклись на солнце, всплыли вверх брюхом и начали смердеть. Нет, практичностью он не отличался. Зато у него хватало забавных идей, и ей нравилось быть замужем за ловцом омаров, который пытается делать что-то интересное, пусть его затеи, как правило, были безумными.

В пренебрежительном отношении Саймона к своему ремеслу – его отец тоже занимался добычей омаров, куда тут денешься – и мечтах о славе было нечто трогательное, по крайней мере сначала.

В пять сорок пять Джанет уже стояла у открытой дверцы «субару» и оглядывала причалы омарового кооператива с утеса над гаванью, ища взглядом баркас. Его на месте не оказалось. Она снова села в машину, включила передачу и поехала вниз. Но от идиота Билли Уиллига, одноглазого смотрителя причала, ничего добиться не смогла.

– Без понятия, – ответил он на ее вопрос о том, когда баркас последний раз заходил в гавань. – Сейчас его нет, хотя временами стоит. Может, вчера заходил. Или Саймон был здесь сегодня, но я его не видел.

– А твой брат Кенни? – спросила Джанет. – Он же работал кормовым у Саймона.

– Саймон его уволил. Говорит, не могу платить кормовому семнадцать центов с доллара, управлюсь и сам.

– Узнаю Саймона, – пробормотала Джанет. – Считает себя бизнесменом, хотя на самом деле просто жадный.

– Я этого не говорил, – отозвался Билли.

Вернувшись в машину, она направилась на запад, в сторону дома, все больше нервничая. К тому же раздражало, что надежда увидеть баркас воспламенила воспоминания о днях молодости, когда она вызывалась поработать кормовым у мужа.

«Ну, корма-то у тебя годная», – иногда говорил он, ласково шлепая ее по заднице. Плосковатая шутка, но милая. Исчезнувший мир. В конце концов он лишь разбил ей сердце, лишил единственного ребенка и замкнулся в виноватом молчании. Хорошо бы еще избавиться от ностальгии и щемящей тоски, которую воспоминания приводили с собой незваным гостем.

Глубоко вздохнув, Джанет свернула с дороги там, где поворачивала много лет, и подъехала к дому, где жила с Саймоном со дня свадьбы. Раньше он принадлежал его родителям: невзрачный и привычный для Мэна дом-солонка с цветником, который она разбила перед крыльцом, и надувным бассейном на заднем дворе летом. Последний раз бассейн разобрали в ту осень, когда умер Лиам, – больше она бассейн не видела и понятия не имела, куда его дел Саймон. Конец хороших времен.

Дом выглядел заброшенным, но она остановилась и заглянула во двор. На лужайке аккуратными штабелями по четыре штуки стояли Саймоновы ловушки для омаров, которым полагалось лежать на морском дне с приманкой из менхэдена[3] и сельди. Значит, он не на промысле.

Но и не дома: дверь заперта, жалюзи закрыты. Джанет обошла здание, но и задняя дверь оказалась закрытой на засов. Еще больше встревожившись, она села в машину и поехала обратно.

* * *

Повернув к своему дому, она увидела, что единственное парковочное место перед крыльцом уже занял ярко-красный «форд-мустанг». Пришлось оставить машину на обочине и выйти.

На кованой ржавой чугунной скамеечке, тянувшейся вдоль стены террасы перед входной дверью, сидели двое мужчин. Одного она узнала сразу: Джои Пицио. Второй был старше и коренастее, с аккуратно подстриженной бородой и в очках-поляроидах. Джанет встречала его в омаровом кооперативе, где тот начал работать несколько лет назад, но так и не познакомилась. Пока она поднималась по трем ступенькам на террасу, мужчина встал. Джои остался сидеть.

– Джанет Кинг? – елейным голосом произнес незнакомец. – Мне кажется, вы взяли чужое.

Джанет сделала вдох. Сердце снова учащенно забилось, а во рту вдруг пересохло. Ей удалось изобразить невозмутимость перед Джои на баркасе, но сейчас их было двое.

Мужчина протянул руку.

– Беннет Тайсон, – представился он и кивнул на входную дверь. – Можно?

– Не стоит. – Ее ответ прозвучал хрипло. Возможно, у него есть оружие, и к тому же он намного сильнее. Избиение женщин не было неслыханным событием в здешних краях, хотя обычно происходило в семейном кругу. Здесь дело явно в другом. Может, Тайсон опасен, а может, и нет. Раз представился, то скорее ему нужен результат, чем лишние проблемы.

– Беннет Тайсон, – проговорила она, давая понять, что хорошо расслышала имя. – Это мне мало о чем говорит. Не родственник куриных магнатов?[4]

Тайсон улыбнулся.

– Я друг вашего бывшего мужа. А моего партнера, Джои, думаю, вы знаете.

– Джои я знаю с четырех лет. Правда, давненько не видела.

Джои уставился на носки ботинок и поежился. Она хотела бы помочь ему, но не могла: его босс давил на нее. Возможно, только из-за Джои ее до сих пор и не тронули. Она оценила ситуацию: Беннет хочет вернуть деньги, но, видимо, решил попробовать уговорить ее. Для начала. «Просто подними руку и задай вопрос, – сказала она себе. – Как в школе. Чего тебе терять?»

– О чем именно идет речь? – В ее голосе немного прибавилось звонкости.

– Наш друг Джои ошибся, – примирительным тоном ответил Тайсон. – Нелепая ошибка. Рано утром он должен был встретиться с вашим мужем, но вместо него увидел вас, вот и все. А потом сделал некоторые ошибочные выводы, и в результате… ну, сами знаете, что в результате. Джои – парень молодой, ему простительно.

Джои продолжал рассматривать свои ноги, как будто из ботинок вот-вот могло что-то выползти. Во что же его угораздило впутаться? Он явно был не в своей тарелке и ждал, когда все наконец закончится. Джанет ждала того же самого, но деньги отдавать не собиралась. Не сейчас.

– Скажем так, произошла ошибка, – сказала она. – Возможно, в мою пользу.

Беннет Тайсон открыл было рот, однако Джанет еще не закончила. Она подозревала, что гость видит в ней лишь невинного свидетеля его делишек, скорее всего неосведомленного и покладистого. Но ведь она может повести себя иначе. В конце концов, это ее крыльцо.

– У меня такой вопрос, – продолжила она. – Если вы пользуетесь баркасом моего бывшего мужа, то как вы используете его самого?

Тайсон молча смотрел на нее.

– А вам что за дело? Кто сказал, что я его для чего-то использую? – В голосе Тайсона зазвенели металлические нотки, и он сделал шаг вперед.

– Не говори с ней так, – подал голос Джои, который так и сидел надувшись и смотрел вниз.

– Можешь посмотреть на меня, Джои. Мы давно друг друга знаем.

Джои неохотно поднял голову: плечи ссутулены, взгляд без выражения. Стыд или досада? Пожалуй, и то и другое.

– На баркасе написано мое имя, – заявила она Тайсону. – А его хозяин должен мне алименты за много лет. Достаточно?

– Это ваши дела. Но мы платим ему, а не вам. Что он делает с деньгами, нас не касается.

Вопреки здравому смыслу, Джанет начала получать удовольствие от разговора.

– Я чищу крабов, – сказала она. – Зарабатываю этим на жизнь. Но я не дура. В рыболовном ящике лежало восемь тысяч семьсот пятьдесят долларов, а в садке плавали как минимум десять фунтов мальков угря. Раз там такие деньги, значит, мой бывший – курьер или вроде того.

– Десять штук, – возразил Тайсон. – Там десять лежало.

– Я столько не насчитала, – усмехнулась Джанет.

Тайсон сделал глубокий вдох и задумался, а потом повернулся к Джои, который вжался в изъеденную ржавчиной спинку скамейки.

– Интересно получается, – сказал Тайсон своему подручному.

Тот сначала держался, но не вытерпел.

– У меня отнимают пикап за неуплату, – бесцветным голосом сказал он. – Клянусь, я просто одолжил ненадолго. На неделю, максимум на две. Мы с Саймоном договорились.

У Джанет упало сердце. У Джои и так хватало проблем, а она еще проболталась, сколько денег лежало в рыболовном ящике. Только хуже ему сделала, и зачем?

– Блин, – выдохнул Тайсон. – Не понимаю, с чего ты вообще взял, что сможешь платить за пикап. Мэм, предлагаю пойти в дом и забрать деньги. В смысле, то, что осталось.

Джанет грустно покачала головой, словно Беннет был маленьким мальчиком, который напи́сал в штанишки.

– Мужчины не понимают, – проговорила она. – Для них дом – просто место, где спишь и ешь. У женщин все иначе. Для женщины, во всяком случае для меня, дом – это крепость, которую защищают. Он определяет мою суть. Стены, обои, стулья и стол, тарелки, ковры на стенах – все это нельзя осквернять. Я и есть мой дом.

Беннет Тайсон, сбитый с толку, отступил на полшага – ровно настолько, чтобы Джанет подняла крючок, повернула ручку и юркнула в дом, дверь в который никогда не запиралась. Она закрыла ее на засов изнутри, оставив Беннета Тайсона стоять на улице рядом с сутулившимся на скамейке Джои. Внутри Джанет застыла, едва дыша, сама не понимая, зачем наговорила все это, что ее дернуло. Но в результате ей удалось войти в дом и запереться – и это казалось еще более странным. Затем мозг – та его часть, которая обычно руководила ее действиями, – наконец очнулся. Джанет рванулась к боковой двери, выходившей на овраг, и заперла на засов и ее. Потом выглянула в окошко, но Беннет Тайсон и не пытался проникнуть в дом через другую дверь.

Джанет поспешила обратно к передней двери, ощущая себя скорее в западне, чем в безопасности. Тайсон и Джои Пицио стояли у красного «мустанга». Тайсон прижал Джои к машине, подался вперед и что-то сказал, но что, расслышать она не смогла. Потом он оттолкнул парня, довольно сильно. Джои сделал несколько нетвердых шагов, едва не упал, но устоял. Тайсон забрался в машину, захлопнул дверцу и газанул. Взвизгнула резина, и Джои осыпало гравием и песком из-под задних колес.

Парень пошел прочь от дома. Джанет распахнула дверь.

– Джои, подожди. – Он отмахнулся, не останавливаясь. Она сделала шаг к нему, но что-то ее остановило. – Господи, Джои, – тихо пробормотала она. – Не связывайся ты с ним.

Захлопнув дверь, Джанет пошла на кухню. Сумка из кожзама лежала рядом с рыболовным ящиком, где она ее оставила. Она засунула руку внутрь – пусто. Деньги исчезли.

Глава четвертая

Джанет стояла, тупо пялясь на пустую сумку. Кто? Но раздумывать не было времени. В доме еще две двери, в том числе наклонный люк в подпол. Джанет быстро смешала джин-тоник, чтобы успокоить нервы, обошла по периметру первый этаж, еще раз проверила заднюю и боковые двери, а потом спустилась в подвал. Уже защелкнув висячий замок на двери в подвал, она осознала, что не помнит, где лежат ключи от него. Она не пользовалась ими много лет. Когда Джанет поднялась по некрашеной лестнице из подвала, звякнул дверной звонок. Она застыла.

Чувствуя, как заколотилось сердце, она подкралась к парадной двери, боясь, что вернулся кто-то из мужчин. Но на крыльце стояла Лотти Прайд, затягиваясь сигаретой.

Повозившись с замком, Джанет наконец открыла дверь. Лотти оторвала горящий кончик сигареты большим и указательным пальцами и бросила на траву, где он погас. Окурок она аккуратно положила в карман фланелевой рубашки.

– Все двери заперла? – спросила она. – Надо поговорить.

– Необязательно было тушить сигарету, – сказала Джанет, впустив ее в дом. – Могу и выпить предложить, но у меня только джин с тоником.

– Алкоголь племенам на пользу не пошел. – Лотти вытащила недокуренную сигарету из кармана и прикурила от газовой плиты на кухне. – Я видела двух мужчин, – начала она.

Джанет отошла к кухонной столешнице и налила себе еще джина с тоником, с невинным видом отодвинув в сторону сумочку и ящик. Первый стакан проскочил незаметно, в голове слегка шумело.

– Долго тут сидели, ждали тебя, – продолжала Лотти. – Заметила их, когда вышла из краборазделочной. Утром приходишь, как будто всю ночь не спала, спрашиваешь про угрей, а потом появляется красный «мустанг». Я уже начала беспокоиться.

– Спасибо. – Джанет указала на стулья. – Не думала, что обо мне кто-то беспокоится.

– Ты взяла меня на работу. – Лотти села. – Я тебе должна. Пепельница есть?

Джанет быстро встала и подала гостье щербатое блюдце.

– Эти угри, – продолжала Лотти. – Скверное дело, лучше туда не лезть.

– С чего ты взяла, что я влезла? – Едва сказав это, Джанет поняла, что и правда влезла, сама того не заметив.

– Да так. «Мустанг». Я знаю, кто этот тип: он агрегатор. Без лицензии.

– Что еще за птица? – спросила Джанет. – В смысле агрегатор.

– Смотри, – начала Лотти, – есть законно лицензированная добыча угря. По сути, ею рулит мужик по имени Томми Б. Донован. Все рыбаки с лицензией на ловлю угря работают на него. Его называют королем угрей. Он агрегатор: собирает их улов. Но есть еще куча парней без лицензии. Ловят втихаря по ручьям и продают по нескольку унций – это обычно торчки или те, кого никто не берет на работу. Этот тип на «мустанге» скупает у них улов с миру по нитке и отправляет в Корею.