РАССКАЗЫ

Он принялся насвистывать какой-то идиотский мотивчик.

–Это правда, что у меня будет отметка в паспорте? – вдруг спросил я, хотя ни о чём подобном никогда не слышал. И, как это ни странно, я отгадал.

–Ну, да, – неохотно сказал крановщик. – Поставят штемпель. Но ты потом можешь переменить фамилию и взять новый паспорт. Обычная вещь.

–Слушайте, – сказал я. – Я действительно вчера напился пьяным и упал в колодец из-за этого. Я согласен подписать акт и сделать всё, что вы хотите.

–Долго же ты решался, – сказал крановщик. – Подошло время обедать. Я уезжаю, приеду через час. Сам понимаешь: желудок нужно уважать. Знаешь, что бывает от нерегулярного питания? Кроме того, я должен соблюдать предписанный мне регламент. Ведь я не частное лицо.

И он уехал. Я снова написал письма своим знакомым. В них я сообщал, что в городе стоит восхитительная погода, что из столицы приехал знаменитый театр, и я каждый вечер хожу на спектакли, доставая билеты через одну свою хорошую знакомую. Для чего-то я намекнул, что вскоре, по-видимому, она станет для меня более чем просто хорошей знакомой. Потом ещё я написал, что начальство на работе, кажется, думает выдвинуть меня на более высокую должность. А на улице я нашёл лотерейный билет, который по всей видимости, окажется выигрышным, ибо по многочисленным рассказам, найденные билеты всегда выигрывают.

В этот день крановщик не приехал.

Письма я хотел отправить в тот же день, но потом справедливо решил, что два подряд письма, в которых сообщается о блестящем положении дел, могут, чего доброго, вызвать подозрения. И вторые письма я отправил только через неделю. Кстати, следует, по-видимому, рассказать, как вообще я устроился, остановившись на этом лишь вкратце. Моим добрым гением стал дворник. Через него я установил связь со своей работой, договорившись, что буду выполнять работу на дому. Зарплата и всё жизненно необходимое шло ко мне через дворника, с которым у меня установились неплохие отношения, вероятно, благодаря тому что половину (причём, надо отдать должное его понятиям о честности, всегда ровно половину) моих доходов получал он.

Крановщик появился через два дня, и это был уже другой крановщик. По национальности он был, кажется, казахом или афганцем. Я, помнится, заснул, прислонившись головою к осклизлым стенам моей обители, и ему пришлось разбудить меня своими криками, которые звучали в колодце, как вопли неведомого животного.

–Извините, – сказал он, когда я очнулся с сердцем, готовым выскочить из груди. – Не хотелось вас будить, но я уже час сижу над вами, и мне стало как-то скучновато. Вы не обижаетесь на меня?

–Нет, – сказал я, откашлявшись.

–И прекрасно. Вы производите на меня впечатление умного и интеллигентного человека. Мне нравятся такие люди, как вы. В вас, понимаете, есть что-то такое, что с первого взгляда заставляет понять – это не какой-нибудь Федя с мыльного завода, а человек, идущий вровень с передовыми благами цивилизации. Я и сам стремлюсь быть вровень. Скажите мне откровенно, какое впечатление я произвожу на вас? Мне очень бы хотелось услышать ваше мнение. Да, забыл представиться. Я ваш новый крановщик.

–А где же старый? – спросил я.

–Видите ли, он отказался заниматься вами. Вы не должны на него обижаться. Это, знаете ли, один из тех людей, которых я имел в виду, говоря – это Федя с мыльного завода. Кроме того, его отчасти можно понять. Он, знаете ли, побывал в колодце, хоть скрывает это от всех. Там он лишился ног. Жена, увидя протезы, бросила его, ну и так далее, сами понимаете.

–Лишился ног?

–Да, довольно обычная история, бывает и хуже. Но вы не хотите ли ответить на мой вопрос?

–На какой?

–Я хотел бы узнать, какое впечатление я произвожу на вас. Признали бы вы во мне одного с вами уровня культуры? И вообще, мне, знаете ли, очень интересно, что думают обо мне другие люди, какой, так сказать, образ рисуется в их голове, когда они видят меня.

–Извините пожалуйста, – сказал я. – Я так сразу не могу сказать ничего определённого.

Он вздохнул

–Значит, я не произвожу сильного впечатления с первого взгляда. Впрочем, что ж? Я, понимаете ли, всегда стремился быть на уровне, но это трудно при современных темпах развития. Образования получить не удалось, так что приходится как-то поспевать. Год назад открыли муху, которая, по-видимому, обладает телепатией, и я узнал об этом только вчера, и то совершенно случайно. Вы, конечно, знаете.

–Честно говоря, нет, – сказал я.

–Как же, как же! Муха называется… забыл, как, живёт в дебрях бразильских лесов, питается, неприятная деталь, экскрементами животных.

Я не знал, что на это сказать, а он ждал моих слов. Я на всякий случай заметил:

–Это естественно для мухи.

–Вы так считаете? Впрочем, верно. Вот что значит образование, широкий взгляд на жизнь. Знаете, беседа с вами доставляет мне большое удовольствие.

–Спасибо, – сказал я.

–Да, да! Культура! – произнёс он в задумчивости. – Вы, должно имеете успех у женщин. Я имею в виду, конечно, умных женщин, с которыми вам, по всей видимости, приходится общаться. Вы, я знаю, работаете в научном учреждении. Завидую вам. Какие должно быть, женщины, работают рядом с вами. – Он умолк и, издав смешок, заметил: – Да и лаборанточки тоже, должно быть, а?..

–Да нет, вы право же… – начал было я.

–А генеральный директор – вот, должно быть, гигантская личность. Он сам работает и следит за вами, как вы там работаете?

Мне стало как-то не по себе. Я осмелился сказать:

–Скажите, вас в вашем учреждении не говорили, что делать со мной?

–Да, да. Этим я сейчас и займусь.

Мне была брошена верёвка, а также акт, который я не стал читать, а просто расписался. Опять верёвка ничуть не помогла. Тогда крановщик подал мне шланг. Из шланга дул воздух. Я засунул шланг как можно глубже, к самым своим ногам, и принялся двигать его. Зловонное содержимое колодца наполнилась громким бульканьем. Крановщик наверху что-то орал. После долгих попыток я опять схватился за верёвку и – о радость! – я почувствовал, что двигаюсь наверх. И вправду, после долгих телодвижений, я оказался наверху. Каким я был после долгих дней, проведённых в колодце? Это невозможно описать словами. Одежда моя была в ужасном состоянии. Один ботинок остался там, в глубине. Брюки и пиджак покрыты страшными пиявками. Они сосали мою кровь прямо через одежду.

–Сейчас мы доставим вас домой, – сказал крановщик.

Я не мог двигаться. Я лежал возле колодца.

Будучи один, крановщик не мог сдвинуть меня. Он стал кричать по сторонам, чтобы кто-то помог ему. Подошёл один человек. Было ясно, что он не справится со мной бесплатно. Он требовал отдачи, и сумма оказалась равной десяти рублям. Я сказал, что согласен, причём оплатить могу лишь когда мы прибудем на квартиру, а сейчас не располагаю такими деньгами.

Крановщик вместе с человеком подхватили меня и поволокли. Я указывал направление. Слава Богу, тут было недалеко.

Мою квартиру я открыл ключом, и провожатые вошли со мной.

Крановщик сказал:

–Мои приключения кончились, – и вышел в дверь.

Человек ждал. Я подполз к шкафчику, достал оттуда десять рублей и отдал ему. Он тоже вышел прочь.

Я остался один. Один! Я подполз к двери умывальной комнаты. Мне предстояло очиститься от грязи и множества многочисленных пиявок.

И поменьше вспоминать о том, что было со мною – о чудовищном, превосходящем всё возможные напасти – о колодце.

В ИЗБУШКЕ

Маленькая Герда не выдержала этой жизни и умерла. Кай с бабкой засунули её под нары, и там она лежала, не разлагаясь, потому что в избушке было лишь чуть теплее, чем за её стенами.

А за стенами вопил ветер, и хлопья снега сослепу бились в окошко, затянутое бычьим пузырём; он выгибался и издавал воинствующие стоны. Поутру метель обычно прекращалась и наступала пугающая морозная тишина, в которой далеко разносился треск лопнувшей ветки или хруст снега под лапами одинокого зверя.

Бабка в этот час будила Кая, сама она давно уже не спала, только лежала на нарах и моргала в темноту, прислушиваясь к грозной симфонии ночной вьюги. Как только лес стихал и в окошко проникал тусклый свет, она ногой толкала Кая – до тех пор, пока он не преставал огрызаться и кричать, и с плачем не вылезал из-под тулупа. Дрожа и утирая замерзавшие на щеках слёзы, он начинал вяло прыгать, потом бросал в печурку остатки топлива, съедал что-нибудь, если было что съесть, запивал кружкой кипятку и выходил в искорёженный морозом лес.

Он собирал пол снегом сучья, шишки, мёрзлые ягоды и таскал свою добычу в избушку. Каждый раз ему приходилось забираться всё дальше. Он возвращался обмороженный и чуть живой. Как-то раз поднялась вьюга, и он едва нашёл дорогу назад.

А теперь ещё объявились волки. Это была стая из трёх зверей, они пока что не осмеливались броситься на человека. Но с каждым днём силы Кая уходили, и тощие животные показывались всё ближе и смелей. Они отрезали его со стороны избушки, и когда он, взяв в руки палку, с криком пускался в обратный путь, неохотно уступали дорогу.

Кай вваливался в избушку, и о жизни в нём свидетельствовало только колотящееся сердце. Он падал на нары и долго лежал без движения.

Ему было двенадцать лет. Герда не дожила до девяти. Последнее время она совсем зачахла, стала тоненькой и бледной. Она таскала сушёный горох из скудных запасов, и бабка колотила её. Под Новый год Герда простыла. Два дня она пылала жарким румянцем, потом стала ещё тоньше и белей. Она звала маму и тихо плакала. Глаза её сделались большими и тёмными. Кай плакал над ней; она вдруг схватила его руку, и в жарком шёпоте он расслышал: “Новый год… Торт… Музыка… Чай…” Лицо, её сияло, и Кай тоже вспомнил тот славный Новый год. Но он подумал, что этого, наверное, не было. Это, наверное, был сон. Он всхлипывал и просил: “Не умирай!” А Герда снова плакала и шептал: “Я не хочу умирать”.

Герда прожила ещё ночь, а на следующее утро тихо испустила дух. Теперь она лежала под нарами. Кай боялся заглядывать туда, а ночью в кромешной тьме, перед тем как заснуть, сбивался в комочек от тревожного и страшного чувства.

Ночью воцарялась непроглядная темнота. Такой темноты никто не может вообразить. Стонал дом, старуха пялила глаза в черноту, пока не перестанут мелькать черти, и она на полминуты забывалась в старческом полусне, окружённая неведомыми тенями.

Утром она выталкивала на мороз Кая, и, дождавшись его, варила горстку гороха и ягод. Горстка с каждым днём становилась всё меньше. Бабка топила печь, от присутствия которой становилось не так холодно, а потом целый день что-то делала своими высохшими руками, похожими на куриные лапы. Неизвестно, что она делала, потому что делать было совершенно нечего.

Вечером она разжигала лучину и сидела неподвижно за столом, положив перед собой руки, похожие на куриные лапы. И Кай тоже сидел, неподвижно и молча, и оба они беспрерывно вслушивались в вой метели и стоны старой избушки. Лучина догорала, и снова в избушку вползала из леса холодная и злобная чернота.

Счет времени был давно утерян. Прошлого не было, будущего тоже. Осталось метель, холод и темнота. А под нарами – мертвая Герда.

Как-то утром бабка произнесла первые слова – за много-много дней.

–Надо похоронить Герду, – сказала она. Голос её был глухой.

Они вытащили Герду из-под нар и принялись укладывать на санки. Герда была серая и смёрзшаяся, даже одежда на ней хрустела при движении. В лице её не осталось ничего человеческого; Кай страхом отвернулся от этой безобразной ледяной мумии.

Он привязывал Герду к саням, как вдруг ему почудилось, словно верёвка в его руках дёрнулась и натянулось. Он посмотрел на Герду и оцепенел от ужаса.

Герда силилась встать, её одежда и оледеневшее тело издавали скрежет и хруст. На лице появилось выражение невероятного напряжения и страдания. Смёрзшие веки уже чуть приподнялись, и две горячие слёзы протопили дорожки на серых ледяных щеках. Верёвка не выдерживала, узел медленно разматывался. Из уст Герды вырвался рыдающий стон.

С воплем ужаса Кай схватил узловатый сук и принялся изо всех сил колотить Герду по голове. Она с рыданиями защищалась, пытаясь что-то сказать, но не обретя ещё дар речи. И вдруг этот дар снова осенил её и сквозь рыдания прорвался неясный крик.

–Не бей, не бей! – кричала она

Кай отбросил сук и сам отскочил в сторону, прижавшись к стене и безумным взглядом всматриваясь в лицо сестры. Слёзы растопили ледяную корку, превратив лицо в дряблую бурую маску.

–Не бей, не бей! – рыдала Герда. -За что? Вы хотите закопать меня в землю? Как там холодно! Я не хочу! Мамочка моя, почему я умерла? Я не хочу! Кай, ты каждую ночь залезал под нары, тихонько, чтобы не слышала бабка, и бил меня по голове. За что?

Рыдания Герды постепенно утихали, голос становился невнятным. Она медленно опускалась на сани, продолжая что-то бормотать. В последний момент она вздрогнула и произнесла:

–Братик, за что-ты каждую ночь бил свою маленькую мёртвую Герду по голове?

Больше она не двигалась. Перед Каем на санях лежал маленький безобразный труп, только лицо было оттаявшим и ещё более неприятным.

Кай вдруг бросился на Герду, принялся тормошить её.

–Проснись, проснись! – молил он.

Она не двигалась. А он ощутил лёгкий трупный запах.

Кай опомнился и повернулся к бабке. Та сидела за столом спиной к происходящему.

–Бабушка, что это было? – спросил он тихо.

–Что?

–Герда говорила.

–Тебе почудилось.

Кай долго сидел на полу. Наконец он встал, привязал Герду к саням и потащил их в лес. Когда он вышел за дверь, то сразу понял, что будет вьюга. По снегу струились снежные змеи. Он взглянул на сестру. Лицо её, растаявшее от слёз, быстро стягивала ледяная корка.

Он ушёл далеко от избушки. Земля была твёрдой, и Кай только обморозил пальцы, пытаясь её расковырять. Он присыпал сани снегом и тронулся в обратный путь. Ветер крепчал. А впереди его поджидали волки. В руках у него ничего не было. Пальцы его не слушались. Он подумал и пошёл вперёд. Волки не уступали дорогу. Самый большой из них клацнул зубами.

***

За стенами избушки снова бушевала метель. Темнело. Старуха сидела за столом, её куриные лапы лежали без движения. Старуха спала с открытыми глазами.

Вдруг дверь слетела с петель, и в комнату ворвался смерч. Старуха вздрогнула и очнулась. По избушке с завыванием гулял снежный столб. Старуха встала и закаркала. Она разучилась смеяться, это карканье было смехом.

–А ведь ты была Снежной Королевой! Поделом тебе, старя карга! Ты поддалась человеческим чувствам. Сердце твоё сталось живым. Так получи же своё. Ты умрёшь от холода и снега!

И с этими словами полоумная старуха вышла в кромешный ад ненастной ночи.

В ГОРОДЕ

Себастьян Перейра проснулся первым, и прежде всего проверил, лежит ли ещё под подушкой кольт. Кольт был на месте. Лось дрыхнул на раскладушке, автомат его, снятый с предохранителя, валялся рядом. Перейрой овладело великое искушение; он подошёл к спящему и, взведя курок, прицелился ему в лоб.

Лось проснулся и, к своему счастью, не рванулся к автомату, иначе, конечно, Перейра продырявил бы его.

-Ты чего? – выговорил Лось грудным голосом, не двигаясь с места.

–Шутка, – сказал Перейра и отошёл в сторону.

Лось сейчас же схватил автомат и убедился, что магазин полон. Он пощёлкал предохранителем, погладил воронёное дуло и даже замурлыкал от удовольствия. Это была отличная машина. С её помощью ничего не стоило с расстояний 300 метров разнести вдребезги человеческую голову.

–Я подумал, что ты решил убить меня, – сказал Лось.

–Мы ж друзья, – возразил Перейра.

–Это верно, – согласился Лось, – прикрой меня, я пойду нарублю дров.

Он вышел во двор и принялся рубить дрова. Это занятие ему нравилось. Лось был приземистый и крепкий, у него были могучие ягодицы. Расставив ноги и наклонившись над поленом, он приобретал монументальный вид. Поленья летели во все стороны; не разгибаясь, Лось провожал глазами случайных прохожих, готовый в случае чего схватить автомат. Наверху в окошке маячил Перейра со своим карабином.

–Ну и могуч же ты, Лось – сказал Перейра, когда Лось вошёл с охапкой дров. – На тебя никто не покушался?

–Отстань, – беззлобно бросил Лось, – надоели твои шуточки.

Они сварили чифирь и молча выпили, предавая друг другу кружку.

–Хорошо иметь друга, – сказал Лось; Перейра скорчил гримасу.

–Когда я работал бетонщиком в Гренландии, – продолжал Лось, – у меня был друг, его звали Жека. От него соседские девушки сходили с ума. Веселый был парень, как скажет что-нибудь, все мрут со смеху. Я правда мало понимал из того, что он заворачивал. А ты на него чем-то похож. Он замёрз пьяный в снегу.

Перейра сплюнул.

–Заткнись-ка, Лось, – сказал он. – На вот лучше кольт, застрелись.

–Зачем? – спросил Лось.

–На всякий случай. На колбасу, – пояснил Перейра.

–Да ну тебя, – сказал Лось. Он принялся собираться в путь-дорогу.

–Себастьян, у тебя есть граната? – спросил он у своего друга.

–У меня одна. Ты куда намыливаешься?

–В баню. Я два месяца не мылся. Весь чешусь, – объяснил Лось.

–Опупел ты, Лось, – сказал Перейра. – Подожди хоть до вечера.

–И то правда, – сказал Лось.

Он улегся на раскладушку и до самого вечера читал сказки, то и дело порываясь рассказать что-то из прочитанного Перейре. Но Перейра только огрызался на эти его приставания. Он сидел в углу, уставившись в пол.

–Своими мыслями, – говаривал Перейра, – я могу создать себе великий кайф.

Когда стемнело, Лось встал и, вооружившись, пошел прочь. Было уже совсем темно. Хоть он и смахивал на дурака, как неоднократно замечали все, кого он знал, всё таки он поспешил отойти в сторону от окошка их комнаты. И правильно сделал. Его друг Перейра с карабином в руках ждал, когда ним покажется спина Лося. Спина не появилась, и Себастьян, скрипнув зубами, пошёл в свой угол.

Только что Лось прошёл пару кварталов, как вдруг кто-то со второго этажа выстрелил в него из дробовика. Одна дробинка засела у него в ноге. Лось понял, что всё-таки нарвался на человека, у которого этим вечером было неважное настроение. Он упал на тротуар и дал короткую очередь в подозрительное окно. В комнате что-то ухнуло. Всё-таки автомат был действительно отличной штукой.

Но, наверное, он не угадал окно. Там кто-то крикнул: «Сволочь!» – и как заведенный принялся клацать затвором и палить в него из трёхлинейки. Лось отполз за угол. В этот момент он пожалел, что у него нет ни гроша, чтобы проехать в бронеавтобусе.

Он вскочил на ноги и, пригибаясь побежал по улице, прочь от взбеленившегося дома. Сзади ухнула граната. Лось бежал чуть боком, поворачиваясь к окнам передом, так как бронефартук прикрывал лишь его грудь и живот.

Бухая сапогами, он ворвался в подворотню и до смерти напугал какого-то деда. Тот со страху не мог совладать с револьвером. Лось не стал дожидаться, пока он придет в себя. Он огрел его прикладом по голове и обшарил карманы, выудив мятую сигарету. Какая-никакая, а это была добыча; Лось закурил и осмотрел свою ногу.

–Совсем как в Польше, – сказал он.

Так он шутил и подбадривал себя. В других случаях он говорил:

–Глухо, как в танке

Или:

–Щекотно, как под трамваем.

Этим выражениям он научился у Перейры.

Лось похромал дальше. Улиц, с которых доносилась стрельба, он избегал. А пальба усиливалась. Лось не знал, что надвигается антициклон, и все ревматики сходят с ума. Кроме того, повысились цены на бензин, и владельцы машин тоже были отнюдь не в радужном расположении духа.

Какая-то неясная мысль шевельнулась в голове у Лося. Сначала он не понял причину тревоги, овладевшей им, но через несколько шагов догадался, что идет прямиком к площади Бакунина. Это было ему совсем ни к чему. Там жила Элеонора. Эта Элеонора безумно любила его – так она говорила. У неё, он знал, есть крупнокалиберный пулемёт.

–Не стоит мне Элеонора, попадаться тебе на глаза, – сказал Лось и свернул в первый попавшийся проулок.

Над головой у него просвистел противотанковый снаряд. В конце проулка стояла пушка. Это был китайский квартал. Расчет пушки состоял из четырех подростков китайцев. Командовал ими старый Ли Сунь.

Волей-неволей Лось выполз обратно на ту же улицу. Еще один снаряд с визгом ворвался в чьё-то окно.

–Это возмутительно! – крикнула какая-то женщина. – Куда смотрит милиция?

Но милиция знала своё дело. Вот уже в проулок с рёвом въехал танк, там что-то грохнуло, рухнул один дом и всё стихло. Так погиб старый мудрый Ли Сунь, который вместе с Лосем был в Гренландии и заработал там страшный артрит. Он прозвал Лося Лосем. Лосями он называл всех, кто ему очень не нравился. Все люди, кроме некоторых китайцев, были для него лосями.

В проулке разгорался пожар. Лось поплёлся дальше, всё ближе подходя к площади Бакунина. В одной из подворотен стоял полуодетый и смеялся. Завидев Лося, он крикнул:

–Иди сюда!

Лось подошёл, и он спросил:

–Ты чего меня не убиваешь?

–Неохота патроны тратить, – сказал Лось.

–Правильно! – обрадовался полуодетый. – Давай дружить.

–У меня уже есть друг, Себастьян Перейра, – ответил Лось.

–А, – сказал полуодетый. – А я сегодня весёлый. Я жинку ухлопал. Слушай, ухлопай ты эту Перейру, и давай дружить.

–Нет, мне Себастьян нравится.

–Ухлопает он тебя, – сказал пьяный.

–Как бы тебя кто-нибудь не ухлопал.

–Я сегодня весёлый, – сказал пьяный.

Лось пошёл дальше. Как скоро он вышел к площади Бакунина, то остановился в раздумье. Надо надеяться, Элеонора спит, сказал он себе. И с этой надеждой побежал через площадь. Где-то отворилось окно, и он услышал взвизг, прорезавший ночь.

–Лось! – вопила Элеонора. Он услышал, как щелкнул затвор пулемёта.

Вслед за тем пулемёт могуче загрохотал и по площади заметались трассирующие пули.

–Лось, Лось! – вопила Элеонора в экстазе. – Любовь моя!

Лось бросался на булыжник, подымался снова, прыгал, падал. Пули с пением порхали вокруг него. Одна пуля отхватила ему кусочек уха. Он все же добежал до конца площади и мешком упал за угол. Очереди прекратились.

–Лось! – кричала несчастная Элеонора. – Вернись, любимый!

Она выскочила из окна и с плачем побежала к немую. Лось перевёл автомат на огонь очередями и стал поджидать её, прижимая изуродованное ухо. Элеонора подбежала и с рыданием обняла его.

–Лось, любимый! – кричала она.

–Ты мне оттяпала пол-уха, – сказал Лось.

Элеонора принялась целовать его ухо.

–Лосик, милый, я не знаю, что со мной делается, когда я вижу тебя. Ты самый хороший на свете, самый добрый, хоть у тебя чугун вместо мозгов. Пойдем ко мне, мне так недостает тебя.