Корректура реальности: Точка невозврата

- Идите в душ, Вероника. Охладите свою внимательность. Она начинает закипать. И завтра... завтра не приходите сюда.

- Почему? - я прижала полотенце к груди, как щит.

- Потому что на коротких дистанциях я всегда побеждаю. А на длинных... на длинных вы просто не доживете до финиша, если будете продолжать задавать вопросы не тем людям.

Он развернулся и пошел к выходу из зала, не оборачиваясь. Его походка была уверенной, тяжелой, каждый шаг - как вбитая свая. Я смотрела ему в спину, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно и бесповоротно меняется. Тишина, которую я так ценила сегодня утром, больше не была моей. Она была заполнена его словами, его угрозами, его присутствием.

Я пошла в душ. Горячая вода смывала пот, но не смывала ощущение его пальцев на моей коже. Я стояла под струями, закрыв глаза, и пыталась восстановить внутреннюю структуру. Синонимы к слову "страх": опасение, трепет, ужас, мандраж. Синонимы к слову "правда": истина, реальность, факт, аксиома. Но ни одно из этих слов не подходило к тому, что я чувствовала. Мое состояние требовало нового термина, которого еще не было в словарях. Это было состояние вечного фальстарта - когда стартовый пистолет уже выстрелил, но ты все еще стоишь в колодках, зная, что за чертой тебя ждет не ленточка победителя, а бездна.

Выйдя из душа, я долго одевалась, фиксируя каждое движение. Молния на куртке - вжик. Шнурки на кроссовках - затянуть до упора. Волосы - в тугой узел. Я должна быть собрана. Я должна быть готова. Если я - переменная, которую не учли, значит, у меня есть преимущество. Ошибка в расчетах всегда ведет к обрушению всей конструкции. И если Арсен - часть этой конструкции, то я стану тем самым лишним символом, который превратит их безупречный код в мусор.

Я вышла из спортзала на улицу. Город продолжал шуметь, равнодушный к моим открытиям. Машины гудели, люди спешили по своим делам, солнце отражалось в стеклах офисных зданий. Всё выглядело нормальным, отредактированным до блеска. Но я теперь видела за этим фасадом строительные леса. Я чувствовала вибрацию земли под ногами - не от метро, а от чего-то другого, более глубокого и древнего.

Вернувшись домой, я первым делом подошла к книжным полкам. Алфавитный порядок. Безупречность. Я вытащила одну книгу - старый словарь технических терминов. На букву "Ф". Фундамент. "Основание, служащее опорой для стен здания...". Я листала страницы, пока не нашла то, что искала. "Усталость материалов". Процесс постепенного накопления повреждений под действием циклических нагрузок, приводящий к изменению свойств и разрушению.

Вот что со мной происходило. Усталость материала. Слишком много циклических нагрузок: звуки сверху, взгляд Арсена, память о матери, бесконечные правки чужих текстов. Мой металл начал давать трещины. И Арсен это видел. Он был архитектором, он знал всё о точках напряжения.

Я села за рабочий стол и открыла ноутбук. Нужно было работать, перевод технической документации для нефтеперерабатывающего завода сам себя не сделает. Но слова не складывались в предложения. "Запорная арматура", "коэффициент расширения", "точка росы" - всё это казалось бессмысленным набором знаков. Я постоянно ловила себя на том, что прислушиваюсь.

Сверху было тихо. Слишком тихо. Это была та самая тишина, о которой говорил Арсен - пустота, которая может поглотить. Но я знала: в этой пустоте кто-то есть. Кто-то, кто следит за моим пульсом, кто-то, кто знает мой график тренировок, кто-то, кто вписал меня в свой проект без моего согласия.

Я вспомнила его вопрос: "Вы готовы к настоящему рывку?". Это не было предложением пробежать еще пару километров. Это было предупреждение. Он увеличил скорость до опасных значений, и теперь я должна была либо сойти с дистанции, либо бежать быстрее, чем когда-либо в жизни.

Я подошла к окну. Внизу, на парковке, стояла черная машина. Я не знала, принадлежит ли она Арсену, но я чувствовала, что оттуда за мной наблюдают. Это ощущение было почти физическим - как легкое прикосновение к затылку, заставляющее волоски на шее подняться дыбом. Я не задернула шторы. Я стояла и смотрела вниз, делая себя видимой, осязаемой, реальной.

Если они хотят редактировать мою жизнь, им придется столкнуться с очень сложным текстом. Текстом, полным инверсий, метафор, которые невозможно расшифровать, и скрытых смыслов, заложенных в самых простых словах. Я не черновик. Я - оригинал. И я не позволю себя удалить.

В ту ночь я не спала. Я сидела в кресле, в темноте, и слушала дом. Около трех часов ночи сверху раздался звук. Это не было падением предмета или шагами. Это был звук работающего механизма - приглушенное гудение, похожее на звук дорожки в спортзале. Оно длилось ровно тридцать минут - ровно столько, сколько мы бежали с Арсеном. А потом наступила тишина.

Я встала и подошла к потолку, коснувшись ладонью холодного бетона. Он вибрировал. Едва заметно, на грани восприятия. Это был ритм. Раз, два, три, четыре. Мой ритм. Мой пульс.

Они не просто наблюдали за мной. Они копировали меня. Они превращали мою жизнь в свою собственную структуру.

- Хорошо, - прошептала я в пустоту комнаты. - Посмотрим, кто из нас лучше держит дистанцию.

Мое тело больше не дрожало. Страх трансформировался в холодную, расчетливую решимость. Я была бывшей легкоатлеткой, и я знала: марафон выигрывается не на старте, а на последних километрах, когда легкие горят, а мозг молит об остановке. Но именно тогда открывается второе дыхание.

Я вернулась к столу и начала писать. Не перевод, не правку. Я начала составлять свой собственный план здания. Свой список вопросов к Арсену. Свой список улик.

Глава 9 подходила к концу, но сюжет только начинал закручиваться. Короткая дистанция закончилась. Впереди была зона предельных нагрузок, где нет правил, а есть только сопротивление материала. И я собиралась проверить этот материал на прочность. До самого основания. До самого последнего камня в фундаменте, на котором они пытались построить свою ложь.

Я посмотрела на часы. Четыре утра. Время, когда реальность наиболее прозрачна, а тени - наиболее длинны. Я была готова. Мои мышцы помнили режим. Мой разум был заточен, как скальпель корректора.

Арсен думал, что он контролирует ситуацию, потому что он архитектор. Но он забыл одну важную вещь: даже самое величественное здание можно разрушить, если найти в тексте его чертежей одну маленькую, незаметную, но фатальную ошибку. И я эту ошибку найду. Даже если мне придется пробежать для этого еще тысячу километров по их вымышленным этажам.

Я закрыла ноутбук и улыбнулась. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка человека, который только что понял, что правила игры изменились. И теперь эти правила диктовала я.

Тишина в квартире больше не пугала меня. Она стала моим рабочим пространством. Моим черновиком, который я собиралась переписать заново. Каждое слово. Каждую запятую. Каждый вдох.

Я легла на кровать, но не закрыла глаза. Я слушала. Где-то там, наверху, кто-то тоже не спал. И этот кто-то теперь знал, что я больше не боюсь. Что я готова к рывку. И что на этот раз я не допущу фальстарта.

Дистанция была определена. Скорость задана. Оставалось только бежать. И я бежала - мысленно, сквозь лабиринты звуков и смыслов, навстречу тому, что Арсен называл пустотой, а я называла истиной.

Свет фонаря за окном разрезал комнату на четкие геометрические сектора. Я лежала в одном из них, неподвижная и опасная, как сжатая пружина. Завтра будет новый день. Новая тренировка. Новая попытка взломать их код.

Арсен сказал, что на коротких дистанциях он всегда побеждает. Что ж, посмотрим, что он скажет, когда я превращу этот спринт в изнурительный бег с препятствиями, где каждое препятствие - это его собственная ложь.

Я почувствовала, как сон все-таки начинает овладевать мной, но это был не тот беспомощный сон жертвы, а кратковременный отдых хищника перед охотой. Мое тело было расслабленным, но готовым к мгновенному рывку. Я знала: завтра я снова увижу его. И на этот раз я буду той, кто задает темп.

Мир вокруг продолжал пульсировать в ритме шестнадцати километров в час. Тр-тр-тр-тр. Шаг. Еще шаг. Еще один. Мышечная память не подводит. Она хранит всё: и боль, и триумф, и знание о том, что любая дистанция рано или поздно заканчивается. Главное - не останавливаться до самого финиша. Даже если финиш - это всего лишь начало новой, еще более опасной главы.

Глава 10: Вечерний протокол

Часы на кухонной стене отсчитывают секунды с такой педантичностью, будто они сами собираются сдавать норматив на мастера спорта. Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, полночь. В квартире номер сорок восемь наступает время, которое я называю периодом высокого разрешения. Мой внутренний корректор просыпается, берет красную ручку и начинает вычеркивать из реальности все лишнее, оставляя только голые факты, кости событий, сухую физиологию ожидания. Я сижу на полу в гостиной, прислонившись спиной к холодной стене. Мои икроножные мышцы натянуты, как струны перед фальстартом. Это привычка, которую не вытравить никакими годами покоя: тело всегда ждет выстрела. Страх - это не эмоция, это просто химический процесс, выброс кортизола, который заставляет кровь быстрее циркулировать по сосудам, подготавливая меня к рывку, которого, скорее всего, не будет. Но я готова. Я всегда готова.

Сверху раздается первый звук. Это не крик и не грохот. Это глухой, едва уловимый удар, как будто на ковер уронили что-то тяжелое и мягкое. Плотный мешок с крупой? Или человеческое предплечье? Я закрываю глаза и визуализирую пространство над собой. Квартира Арсена. Его идеальный мир, выстроенный по законам золотого сечения и архитектурного детерминизма. Там не должно быть места хаосу. Но хаос имеет свойство просачиваться сквозь железобетонные перекрытия. Я чувствую его вибрацию копчиком.

Удаляй эмоции, Ника. Оставляй суть. Суть такова: 00:05, объект сверху начал движение.

Затем начинается ЭТО. Звук, который я не могу классифицировать уже третью ночь подряд. Скрежет. Нет, слишком остро. Шорох? Слишком легко. Это звук чего-то, что волочат по полу. Тяжелое, инертное тело, преодолевающее сопротивление ламината. Тр-р-р-р-к. Короткая пауза. Снова тр-r-r-р-к. Ритм рваный, как дыхание курильщика после стометровки. Я представляю, как Арсен - или кто-то, кто находится в его квартире - перетаскивает этот груз из кухни в сторону спальни. Или наоборот.

Я встаю. Движения отточены, бесшумны. Я не просто иду, я перемещаю центр тяжести с пятки на носок, как нас учили на разминке перед барьерами. В руках у меня обычный стакан из Икеи, тонкое стекло, которое сейчас станет моим единственным инструментом связи с реальностью. Арсен сказал бы, что это примитивно. Арсен сказал бы, что я нарушаю его приватность, вторгаюсь в его несущие конструкции. Но Арсен сам виноват в том, что его конструкции начали издавать звуки агонии.

Я прижимаю стакан к потолку в той точке, где, по моим расчетам, находится эпицентр шума. Холод стекла передается ладони. Моя рука не дрожит. В спорте дрожь - это признак слабости или перетренированности. У меня сейчас нет ни того, ни другого, только гиперфокус.

Через стакан звук становится объемным, почти осязаемым. Я слышу не только волочение. Я слышу шепот. Это не слова, это обрывки фонем, лишенные смысла для стороннего наблюдателя, но для меня они звучат как стилистическая ошибка в безупречном тексте. Голос мужской. Низкий, хриплый. Арсен? Если это он, то почему он звучит так, будто у него в легких скопилась вода?

- ...не сейчас... подожди... еще немного... - разбираю я обрывки фраз.

Мой мозг мгновенно начинает редактировать услышанное. "Не сейчас" - отрицание времени. "Подожди" - императив, направленный на кого-то второго. В квартире двое. Один тащит, другой... что? Умирает? Сопротивляется? Или это один человек, который ведет диалог с собственным безумием? Арсен не похож на безумца. Он слишком структурирован. Его безумие должно быть геометрически правильным.

Звук волочения прекращается прямо над моей головой. Прямо там, где я стою со стаканом, прижатым к потолку. Я замираю. В этот момент я не чувствую страха, я чувствую только то, как пульсирует вена на моем виске. Раз, два, три. Мой пульс - семьдесят два удара в минуту. Норма для атлета в состоянии покоя. Но я не в покое. Я в режиме охоты.

Сверху раздается резкий, отчетливый стук. Раз. Два. Три. Три удара по полу. Это не случайное падение. Это сигнал. Или судорога. Я чувствую, как икроножные мышцы снова сводит судорогой, но на этот раз от холода, который, кажется, сочится прямо из потолка.

Суть: надо мной происходит преступление в режиме реального времени.

Редакторская правка: "преступление" - слишком эмоциональное слово. Заменить на "несанкционированное действие с неопознанным объектом".

Мне нужно позвонить ему. Или подняться. Если я поднимусь, я нарушу правила игры. Арсен любит правила. Он выстроил вокруг себя крепость из недомолвок и профессиональной этики. Он смотрит на меня так, будто я - интересный архитектурный проект, требующий реновации. Он пытается контролировать мои шаги, но он не знает, что я уже давно научилась бегать в темноте, ориентируясь только на звук собственного дыхания.

Я вспоминаю маму. Тот день, когда я вернулась с тренировки, пропахшая потом и триумфом, с золотой медалью в сумке, и не заметила, что в доме слишком тихо. Тишина была густой, как кисель. Я прошла мимо ее комнаты, думая о том, что мне нужно добрать калории и растянуть связки. Я не зашла к ней. Я не услышала, как она дышит - тяжело, с присвистом, так же, как сейчас звучит шепот сверху. Я пропустила момент, когда мир начал рушиться. Я была слишком занята своей внимательностью к секундам, что проглядела часы. Это моя ядерная травма. Предательство внимательности. Больше я этого не допущу. Если мир рушится, я должна зафиксировать момент первого треска.

Я отнимаю стакан от потолка. На белой штукатурке остается едва заметный след от ободка. Улика. Я стираю ее подушечкой пальца.

Снова шепот. На этот раз громче.

- Ты должна... слышишь? Ты должна это сделать.

"Ты должна". Женский род. Значит, там женщина. Арсен и женщина. И что-то тяжелое на полу. Мое воображение, которое я обычно держу в строгом ошейнике, начинает рисовать картины, достойные дешевых триллеров. Но я бью его по рукам. Никаких метафор. Никаких догадок. Только факты.

Я иду к двери. Мое тело группируется для рывка. Это мышечная память - перед стартом ты всегда немного наклоняешься вперед, перенося вес на толчковую ногу. Я уже чувствую, как мои пальцы коснутся дверной ручки, как я выскочу в холодный подъезд, как взлечу по лестнице на один пролет вверх...

И тут в мою дверь стучат.

Это не обычный стук. Это ритмичный, тяжелый звук. Раз. Два. Три.

Точно такой же, какой я слышала секунду назад сверху.

Синхронизация.

Я замираю на полпути между диваном и дверью. Воздух в квартире становится плотным, как бетон, который еще не застыл, но уже готов поглотить тебя целиком. В ушах звенит. Это не тишина, это ультразвук моего собственного напряжения.

Стук повторяется. Он идет не сверху. Он идет снаружи, из общего коридора. Но он идеально совпадает по ритму с тем, что происходит над моей головой. Как будто кто-то дирижирует этим кошмаром, используя мою квартиру как резонатор.

Я подхожу к глазку. Мои шаги - это просто перемещение материи в пространстве. Я не дышу. Я - сенсор.

В глазке темно. Лампа в коридоре либо перегорела, либо ее кто-то выкрутил. Типичный прием, слишком банальный для Арсена. Он предпочитает более изысканные методы давления. Но темнота в глазке кажется мне живой. Она колышется, она имеет объем.

- Ника, открой. Это я.

Голос Арсена. Но не тот, к которому я привыкла. В нем нет этой его архитектурной выверенности, нет холодного расчета. Он звучит так, будто он пробежал те самые шестнадцать километров в час, о которых мы говорили, и теперь его легкие горят от недостатка кислорода.

Я не открываю. Я стою, прижавшись лбом к прохладному металлу двери.

- Что происходит наверху, Арсен? - спрашиваю я. Мой голос сухой, как старая бумага. В нем нет страха, только запрос на информацию.

- Открой дверь. Мне нужно... мне нужна твоя помощь.

Помощь. Слово-аномалия в лексиконе человека, который привык проектировать системы безопасности. Арсен не просит о помощи. Он создает условия, в которых ты сама предлагаешь ее, считая это своим свободным выбором. А тут - прямая просьба. Грамматическая ошибка в его поведении.

Сверху раздается сокрушительный грохот. Как будто шкаф упал на бок. Или кто-то наконец перестал волочить груз и просто бросил его. Вибрация проходит по стенам, я чувствую ее ладонями, прижатыми к двери. И в ту же секунду стук в мою дверь становится неистовым.

- Ника! Быстрее!

Я поворачиваю замок. Механизм срабатывает с четким, сухим щелчком. Сопротивление воздуха меняется, когда я тяну дверь на себя.

Арсен вваливается в квартиру. Именно вваливается, а не входит. На нем серая футболка, влажная от пота, и те самые брюки, в которых он был днем. Его лицо бледное, глаза расширены - физиологический признак шока или предельного физического напряжения. На его предплечье я вижу длинную красную царапину. Свежая. Кровь еще не успела свернуться.

- Что там? - я указываю пальцем в потолок.

Он тяжело дышит, опершись руками о колени. Поза атлета, пытающегося восстановить сердечный ритм после финиша.

- Там... - он запинается. Арсен запинается. Это невероятно. - Там то, что ты так хотела найти, Ника. Твоя правда. Только она тебе не понравится.

Он хватает меня за руку. Его пальцы холодные, как лед. Это странно, учитывая, что он весь в поту. Моя мышечная память срабатывает мгновенно: я хочу вырваться, уйти в сторону, разорвать дистанцию. Но я остаюсь на месте. Потому что его присутствие сейчас - это единственное, что делает меня осязаемой в этом хаосе звуков.

- Пойдем, - говорит он. Это не просьба. Это команда.

Мы выходим в коридор. Темнота здесь кажется осязаемой, как черная шерсть огромного зверя. Мы поднимаемся на пятый этаж. Каждый шаг по лестнице отдается в моих коленях. Я считаю ступени. Пятнадцать. Площадка. Еще пятнадцать. Мой мозг автоматически каталогизирует обстановку: запах старой штукатурки, чьи-то забытые санки в углу, тусклый свет от окна на лестничном пролете. Мы подходим к его двери.

Она приоткрыта.

Из щели льется странный, желтоватый свет. И доносится запах. Это не запах смерти, нет. Это запах старых газет, пыли и чего-то химического, похожего на формальдегид или сильный растворитель.

Арсен толкает дверь.

Я ожидала увидеть что угодно. Труп, связанную женщину, следы борьбы. Но квартира Арсена выглядит как... строительная площадка в миниатюре. Посреди гостиной снят ламинат. Прямо до бетонного основания. И на этом бетоне лежат огромные листы прозрачного пластика, на которых разложены чертежи. Сотни чертежей. Они покрывают весь пол, накладываясь друг на друга, создавая безумный бумажный ковер.

В центре этого хаоса стоит старое инвалидное кресло. Пустое.

Именно его волочили по полу. Колеса оставили на бетонной пыли четкие следы. Тр-р-р-р-к.

- Где она? - спрашиваю я, оглядывая пустую комнату. Мой внутренний корректор в панике. Здесь слишком много лишних деталей, которые не складываются в предложение.

- Она в ванной, - тихо говорит Арсен. Он стоит у меня за спиной, и я чувствую жар, исходящий от его тела. - Она не хотела принимать лекарства. Она думала, что ты... что ты пришла за ней.

- Кто "она"? - я оборачиваюсь к нему.

- Моя мать, Ника.

Мир совершает кувырок. Фаза полета, в которой ты не контролируешь положение тела.

Мать.

Арсен говорил, что вырос в семье, где внешнее благополучие скрывало жестокость. Он никогда не говорил, что его мать живет здесь. В этом идеальном доме. В этой секретной камере над моей головой.

Я иду к ванной. Ноги кажутся ватными, как после марафонского забега на сорок два километра без подготовки. Я толкаю дверь.

Ванная комната залита тем самым желтым светом. В самой ванне, одетая в длинную ночную рубашку, сидит женщина. Она очень худая, почти прозрачная. Ее волосы, седые и спутанные, закрывают лицо. Она что-то быстро-быстро пишет маркером прямо на кафельной плитке.

Слова, слова, слова. Весь кафель исписан мелким, убористым почерком. Это похоже на редактуру сумасшедшего. Она вычеркивает одни фразы и заменяет их другими.

- Нужно убрать лишнее, - шепчет она. - Слишком много прилагательных. Мир тонет в прилагательных. Оставь только существительные. Боль. Пол. Стена. Сын.

Она поднимает голову и смотрит на меня. Ее глаза - это два провала в пустоту. В них нет узнавания, только маниакальная сосредоточенность на тексте.

- Ты пришла отредактировать меня? - спрашивает она. Ее голос - это тот самый шепот, который я слышала через стакан. - Арсен сказал, что ты профессионал. Что ты умеешь находить ошибки.

Я чувствую, как у меня перехватывает горло. Нет, это не метафора. Мои гортанные мышцы спазмируются, блокируя вдох. Я смотрю на ее руки. Они испачканы черным маркером. На предплечье - такие же царапины, как у Арсена.

- Она больна, Ника, - Арсен стоит в дверях ванной. Его голос вернул свою обычную холодность, но теперь я слышу в нем надлом, трещину в фундаменте. - Болезнь Альцгеймера с агрессивными вспышками и манией письма. Она думает, что если она опишет мир правильно, он перестанет разрушаться. Она таскает свое кресло по ночам, потому что ей кажется, что под полом живут те, кто ворует ее слова. Она слышит тебя. Ты для нее - главный вор слов.

Я смотрю на кафель. "Страх", "Тишина", "Смерть". Все эти слова перечеркнуты жирными линиями. Вместо них написано одно и то же: "Функция".

- Почему ты не сказал? - я поворачиваюсь к нему. Внутри меня закипает ярость. Это не праведный гнев, это ярость обманутого атлета, которому выдали неверную карту маршрута. - Почему ты заставлял меня думать, что здесь происходит убийство?

Арсен делает шаг ко мне. В тесном пространстве ванной его присутствие становится подавляющим.

- Потому что я хотел посмотреть, как далеко ты зайдешь в своем желании "видеть всё", - говорит он, и его глаза сужаются. - Ты ведь так боишься что-то пропустить, верно? Ты маньяк деталей. Ты следишь за мной, ты слушаешь стены. Я просто дал тебе то, чего ты хотела. Я выстроил для тебя декорации твоего собственного страха.

- Ты использовал свою мать, чтобы... чтобы что? Поставить надо мной эксперимент? - я чувствую, как мои кулаки сжимаются. Я готова ударить его. Мое тело требует разрядки, требует физического столкновения.

- Чтобы ты поняла одну простую вещь, Ника, - он наклоняется к моему уху, и его дыхание обжигает кожу. - Иногда то, что ты слышишь - это просто звуки. В них нет смысла. В них нет заговора. Есть только старая, несчастная женщина, которая сходит с ума, и сын, который пытается удержать ее в рамках реальности. Но ты... ты превратила это в детектив. Ты сделала из нашей трагедии свой личный стилистический проект. Кто из нас после этого монстр?

Женщина в ванне вдруг начинает громко смеяться. Это сухой, лающий смех.

- Ошибка! - кричит она, указывая маркером на Арсена. - Слово "сын" - лишнее! Удаляй! Оставляй "архитектор"! Он строит клетки! Он строит клетки для слов!

Я смотрю на нее, потом на Арсена. В этот момент я чувствую такое острое отвращение к себе, какого не чувствовала даже в день похорон матери. Он прав. Я искала преступление там, где была просто боль. Я редактировала чужое страдание, пытаясь подогнать его под свои шаблоны внимательности. Я хотела быть героиней триллера, потому что это проще, чем быть человеком, который сочувствует.

Мое тело, до этого момента бывшее в состоянии предельной готовности, внезапно обмякает. Мышцы становятся тяжелыми, как свинец. Это не расслабление, это капитуляция. Я проиграла этот забег. Я пришла к финишу первой, но оказалось, что я бежала в противоположную сторону.

- Уходи, - говорит Арсен. Его голос теперь звучит устало. - Уходи к себе. Завтра мы сделаем вид, что этого не было. Я вызову врачей, они дадут ей седативное. Протокол будет соблюден.

- Арсен... - я пытаюсь коснуться его руки, но он отстраняется.