Тень автора

Вы не ответили, и я понимаю почему. Не хотите подставлять меня. Ценю Вашу заботу.

Я много думал о Вашем методе. О том, как Вы выбирали жертв. Достоевский — это, конечно, вершина. Никто не писал о преступлении и наказании так, как он. Но есть и другие авторы. Те, кто видел зло иначе — не как трагедию, а как фарс. Как гротеск. Как водевиль.

Я говорю о Гоголе.

Вы, наверное, удивитесь: почему Гоголь? Он же смешной. Но в том-то и дело. Смех — это тоже оружие. Более страшное, чем слёзы. Слезами можно разжалобить, смехом — уничтожить. Вспомните «Ревизора». Городничий, который всю жизнь обманывал, сам стал жертвой обмана. Вспомните «Мёртвые души». Чичиков, скупающий пустоту. Разве это не метафора современного мира? Мы все торгуем пустотой. Репутациями, лайками, подписчиками. Мы все — Чичиковы. Просто не все это осознают.

Я хочу показать это. Не словом — делом. Как Вы.

Когда-нибудь, когда мир будет готов, я начну. И Вы узнаете об этом. Даже если мы никогда не встретимся.

Ваш Ч.»

— Он подписался «Ваш», — заметил Герасимов. — Уже не просто «Читатель». «Ваш Читатель». Как будто они связаны.

— Так и есть, — кивнул Ветров. — Третье письмо — последнее. Оно пришло за месяц до лондонских убийств.

Герасимов достал третий лист. Почерк стал ещё более убористым, буквы — мельче, строки — теснее. Видимо, писал в возбуждении.

«Дорогой Михаил Валерьевич!

Время пришло. Я больше не могу ждать. Ваше дело забывают. Журналисты переключились на другие сенсации. Ваше имя упоминают всё реже. А я помню. Я помню каждое слово, которое Вы сказали на суде. Помните?

Я начинаю. Пока — за границей. Там, где меня не свяжут с Вами напрямую. Но потом я вернусь. В Петербург. В город, где Вы стали Тенью. И тогда — тогда все вспомнят.

Не знаю, получите ли Вы это письмо. Читаете ли Вы вообще мои послания. Но если да — знайте: Вы не одиноки. У Вас есть последователь. И он не подведёт.

До встречи в вечности, Ч.»

Герасимов положил письмо и несколько секунд сидел молча. Потом поднял глаза на Ветрова.

— «Помнишь?» — сказал он. — Это слово на полях «Ревизора». Это не нам адресовано. Это Строгову. «Читатель» спрашивает его: помнишь ли ты меня? Помнишь ли ты мои письма?

— Похоже на то, — кивнул Ветров. — Но есть одна странность. Письма вскрывались администрацией колонии. Строгов их получал, но не отвечал. По крайней мере, ответов в деле нет. И, судя по записям, он вообще не реагировал. Просто читал и откладывал.

— Он не отвечал, но сохранил письма. Не выбросил, не сдал администрации. Сохранил. Значит, они были ему важны.

— Или он знал, что они когда-нибудь пригодятся. Как сейчас.

— Возможно. — Герасимов встал и подошёл к карте Петербурга. Три красные булавки: Литейный проспект, загородный дом Штейна… и одна — на месте первого убийства Строгова, полуторагодовой давности. — Нам нужен портрет этого «Читателя». Всё, что можно вытащить из писем. Бумага, чернила, отпечатки, анализ почерка. Плюс — списки присутствовавших на суде. Если он был на заседаниях, значит, где-то засветился. Охрана вела учёт посетителей?

— Вели. Но там сотни фамилий. Журналисты, студенты, просто зеваки.

— Значит, будем сужать. Мужчина, двадцать пять — тридцать лет (если сейчас, полтора года спустя, ему около тридцати). Худой, носит очки. Возможно, филологическое образование — слишком грамотные письма, слишком хороший слог. Проверьте списки студентов-филологов и журналистов, которые аккредитовались на суд. И ещё: у него есть загранпаспорт. Лондон. Въезд в Великобританию за последние полгода. Запросите пограничную службу.

— Уже запросил, — Ветров усмехнулся. — Думаешь, я зря кофе не пью третий день? Ответа пока нет, но жду к вечеру.

Герасимов кивнул и снова сел. На столе лежали фотографии трёх жертв. Штерн, коллекционер-фальсификатор. Лондонские ростовщик и домовладелец. Штейн, политтехнолог-манипулятор. Все они, по словам Строгова, «торговали пустотой». Создавали фальшивые ценности и наживались на них. Чичиковы нового времени.

— Что общего у Штейна и Штерна? — спросил он. — Кроме того, что оба — аферисты?

— Пока неясно. Но я поручил пробить их связи. Может, пересекались в каких-то сделках. Или у них общие знакомые. Или… — Ветров замялся.

— Или?

— Или убийца выбирает их по другому принципу. Не по связям, а по типажу. Как Строгов выбирал своих. Помнишь? Ростовщик, лицемерная благотворительница, нигилист. У каждого был свой «грех». У этих — свой. Но какой именно?

Герасимов задумался. Типаж. Вот что сказал Строгов: «Читатель» играет с текстом. Он выбирает жертв не по системе, а по… вдохновению? Или по какому-то внутреннему списку?

— Нужно понять, кто будет следующим, — сказал он. — Строгов сказал Алисе, что убийца спешит. Если он уже убил Штейна, то скоро выберет новую цель. А может, уже выбрал.

— У нас есть ориентировка. Молодой, очки, сутулый. Но этого мало.

— Нужно больше информации. — Герасимов встал. — Я еду в колонию.

— К Строгову? — Ветров удивлённо поднял брови. — Ты же сам посылал к нему Морозову.

— Она поговорила с ним о «Читателе». Но у меня есть другие вопросы. О Строгове самом. О его прошлом. О тех, с кем он общался до ареста. Может быть, среди его знакомых есть тот, кто подходит под описание.

— Думаешь, «Читатель» знал Строгова лично?

— Письма — это одно. Но слишком уж хорошо он понимает его метод. Слишком точно копирует. Так не копируют по газетам. Так копируют с натуры.

Ветров пожал плечами:

— Ладно. Поезжай. А я пока покопаюсь в бумагах. Может, что нарою.

Герасимов уже взял плащ, когда в дверь постучали. Вошла Алиса. Она выглядела лучше, чем вчера, — немного отдохнувшей, собранной. В руках держала пухлую папку.

— Я не вовремя?

— Как раз вовремя. — Герасимов задержался в дверях. — Я еду к Строгову.

— Опять? — она нахмурилась. — Я же вчера…

— Вы говорили о «Читателе». Я хочу поговорить о нём самом. О его прошлом. О тех, кто мог бы стать его последователем. Возможно, он знает больше, чем сказал.

— Тогда я еду с вами.

— Не нужно. Вы вчера…

— Я вчера справилась. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И сегодня справлюсь. К тому же, — она подняла папку, — я кое-что нашла.

— Что?

— Гоголевские мотивы в убийствах. Я проанализировала все три эпизода — Лондон и Петербург. Это не просто инсценировки. Это — литературный комментарий. Убийца не просто цитирует Гоголя, он его переосмысливает. В «Ревизоре» Городничий обманывает город и боится разоблачения. Штерн обманывал клиентов, продавая подделки, и тоже боялся разоблачения. Убийца словно говорит: «Ты боялся ревизора — я и есть твой ревизор». В «Мёртвых душах» Чичиков скупает мёртвые души, чтобы заложить их в банк. Штейн скупал репутации живых людей, чтобы манипулировать выборами. Убийца и здесь выступает в роли судьи — того, кто приходит и говорит: «Твои души — мёртвые».