ЛИШНИЙ

ЛИШНИЙ

АКТ I: ТРОН ИЗ КОСТЕЙ

Шедевр — не в том, чтобы жить

вечно.

Шедевр — в том, чтобы один раз

сделать то, ради чего стоило жить.

Из записок Тихона, летописца Эпохи Пепла

Глава первая: Пир победителей

Огонь жрал темноту.

Жрал — не ел, не лизал, не трогал робкими пальцами, как пламя свечи трогает воск, — нет, жрал, заглатывая её кусками, выхаркивая в чёрное небо рыжие плевки искр. Костры стояли на площади, как могильные столбы наоборот — не вбитые в землю, а вырывающиеся из неё, и возле каждого костра танцевали люди. Танцевали — это тоже неправильное слово. Они двигались так, как двигаются те, кто забыл, что значит радоваться, и теперь вспоминает, — неуклюже, жадно, размахивая руками, которые ещё утром держали мечи.

Кайн стоял на балконе.

Балкон — широкий каменный язык, торчащий из стены дворца, — был покрыт пылью, трещинами и засохшей кровью. Кровь Вермия или кровь тех, кого Вермий сбрасывал вниз в приступах педантичного гнева, — уже никто не разберёт. Да и какая разница. Камень не помнит, чья кровь его пропитала. Камень помнит только вес.

Вес Кайна был невелик. Двадцать три года, длинное тело, в котором кости казались ближе к коже, чем мышцы, и плащ — трофейный, снятый с генерала Мориса, которого Грач убил на рассвете у северных ворот. Плащ был велик Кайну на два размера, и от этого Кайн выглядел не как победитель, а как мальчишка, нарядившийся в отцовскую одежду.

Лира стояла рядом.

Она всегда стояла рядом — чуть левее и чуть позади, — как будто её место в мире определялось координатами относительно брата. Шрам через правую бровь — белая нитка на загорелой коже — делал её лицо несимметричным, и именно эта несимметричность превращала красоту в нечто тревожное, как музыкальная фраза с намеренно пропущенной нотой. Волосы — короткие, рваные, стриженные ножом у походного костра — топорщились над ушами.

Она молчала.

Кайн тоже молчал, но его молчание было другим — не тишиной, а паузой перед словом, которое никак не находилось. Он открывал рот, закрывал, снова открывал — как рыба, вытащенная из воды и удивлённая тем, что мир бывает таким сухим.

Внизу кто-то закричал его имя.

— Кайн! Ка-а-айн!

Крик подхватили. Он покатился по площади, как камень по склону, обрастая голосами, набирая вес и скорость, пока не стал рёвом — тысячеголосым, тысячеглоточным, таким плотным, что казалось — по нему можно ходить.

— КА-АЙН! КА-АЙН! КА-АЙН!

Кайн поднял руку. Толпа взвыла.

Он опустил руку. Толпа продолжала выть.

— Чувствуешь? — спросил он, не поворачивая головы.

— Что именно? — сказала Лира.

— Ничего. Я ничего не чувствую. Вообще ничего. Это нормально?

Лира посмотрела на него. Потом — на толпу. Потом — снова на него.

— Ты три дня не спал, — сказала она голосом, которым говорят с больными — ровным, без единого холма эмоции. — Ты убил четверых на стене. Ты видел, как Грач вскрыл Морису горло. Ты ничего не ел, кроме сухарей, и пил из фляги, в которую кто-то помочился. Нет, это ненормально. Но объяснимо.

— Я думал, будет… — Кайн запнулся, подбирая слово. — Больше. Я думал, когда мы победим, внутри будет — больше. Звон, понимаешь? Как колокол. А там — тишина. Как в погребе, где хоронили зерно.

— Зерно не хоронят. Зерно хранят.

— Мы хоронили. У нас в деревне — хоронили. Ямы в земле, как могилы. Мать говорила: «Зерно — это будущее, а будущее всегда закапывают, чтобы не украли».

При слове «мать» между ними возникла тишина — тишина, пропитанная запахом гари и звуком, который Кайн носил в себе семнадцать лет: мокрый звук меча, входящего в живот. Их мать — Элла, лекарь, подбиравшая бродяг и латавшая их, как чинят дырявые сети, — была «списана» по приказу Вермия, когда близнецам было шесть. Шесть лет — достаточно, чтобы запомнить. Недостаточно, чтобы понять.

Кайн засмеялся.

Смех его был такой, какой бывает у человека, которому сказали что-то очень страшное и очень смешное одновременно, — громкий, резкий, прорвавшийся сквозь стиснутые зубы, как вода сквозь трещину в плотине. Смех был невпопад.Истеричным. Внизу никто не шутил. Толпа ревела его имя, а он смеялся, и от этого несколько человек внизу подняли головы и замерли, потому что смех с балкона дворца — это не то же самое, что смех у костра: он звучит как приказ или как приговор.

— Перестань, — сказала Лира.

— Не могу.

— Перестань. Они смотрят.

Кайн перестал. Провёл ладонью по лицу — сверху вниз, словно снимая маску, — и обнажил под маской другую маску: ту, что улыбается.

— Нужно что-нибудь сказать, — проговорил он. — Королевское. Что говорят короли в первую ночь?

— Не знаю. Мы убили единственного короля, которого видели.

— Мы не убили. Он сам. Яд. Трусливая, подлая, великолепная в своей подлости смерть — яд в перстне, который он носил на указательном пальце левой руки, и губы зелёные, и глаза — как у куклы, стеклянные, и…

— Кайн.

— Да.

— Иди спать.

— Не могу. Там, внизу, — люди. Они… им нужно увидеть, что всё будет хорошо. Что новый мир начался. Что жертвы не были напрасны. Им нужно увидеть лицо, которое обещает, не произнося ни слова. Такое лицо.

Он повернулся к ней. Его глаза — серые, как пепел, от которого этот мир получил своё имя, — были красны по краям, и в них плясали отражения костров, маленькие рыжие черти.

— У тебя нет такого лица, — тихо сказала Лира.

— Знаю.

— У меня тоже нет.

— Тоже знаю.

Внизу что-то грохнуло. Потом — крик. Не тот крик — не «Кайн-Кайн», а другой, рваный, короткий, в котором слышалось не имя, а боль. Кайн перегнулся через перила. На дальнем краю площади — там, где дворцовая стена переходила в торговые ряды, — вспыхнула драка. Он видел: тёмные фигуры ворвались в лавку, выволокли кого-то на мостовую,и били.

— Мародёры? — спросил Кайн.

— Не мародёры. Самосуд. Лавка принадлежала интенданту Вермия. Тому, который закупал яд для крысоловок.

— Крысоловки, — повторил Кайн.

Они оба знали, что крысоловки — это не ловушки для крыс. Так назывались камеры в подвалах дворца, куда сводили тех, кого Вермий «списывал». Яд, подмешанный в воду, действовал за восемь часов: человек засыпал и не просыпался. Чисто. Тихо. Бухгалтерски точно.

— Нужно остановить, — сказал Кайн.

— Нужно.

Ни один из них не двинулся.

Потому что где-то — в том месте души, которое Достоевский назвал бы «подпольем», а Маяковский — «подвалом сердца», — жила мысль, которую ни один из них не мог произнести вслух: интендант ЗАСЛУЖИЛ. Он покупал яд. Он знал, для чего. Он подписывал накладные на бочки, в которых плескалась смерть, и после — шёл домой ужинать.

Но —

Но —

Но если позволить толпе убивать тех, кто заслужил, то завтра они будут убивать тех, кто, по их мнению, заслужил, а послезавтра — тех, кто показался подозрительным, а через неделю — тех, кто просто не понравился, и так — виток за витком — пока новый мир не станет точной копией старого, только с другими лицами на балконе.

— Грач! — крикнул Кайн, повернувшись к дверям.

Грач возник мгновенно — он, видимо, стоял за дверью всё это время, как стоят псы, которые знают, что хозяин скоро позовёт. Широкий, квадратный, с руками, которые казались чуть длиннее, чем нужно, и лицом, навсегда загоревшим до цвета обожжённой глины.

— Внизу, — сказал Кайн. — На площади. Самосуд.

— Знаю. Интендант Блохин.

— Останови.

Грач посмотрел на Кайна. В его взгляде промелькнуло что-то — не возражение, нет, скорее вопрос, который он решил не задавать. Потом кивнул и ушёл. Его шаги — тяжёлые, ритмичные, шаги человека, привыкшего маршировать, — затихли в коридоре.

Лира проводила его взглядом.

— Он хороший солдат, — сказала она.

— Он лучший.

— Он делает то, что ему говорят. Без вопросов. Это опасно.

— Опаснее, чем когда задают вопросы?

— Иногда — да.

Кайн снова повернулся к площади. Костры горели ровнее — пьяный угар первых часов схлынул, и теперь вместо бешеного ликования внизу разливалось что-то более тягучее: усталость, помноженная на облегчение, помноженная на страх, что всё это — сон, и утром они проснутся, и Вермий будет жив, и списки будут лежать на его столе, и крысоловки будут полны.