Версальские феи

Монастырь – обычное средство воспитания девочек в то время, а также еще один урок для Мари, что ее истинный долг в этой жизни – быть хорошей девочкой. Она не должна скучать ни по дому, ни по Мими, ни по своей кошке. Не должна тосковать. Не должна ждать, что кто-то снова погладит ее по голове или пощекочет ей пятки. Вместо этого – французский, латынь и математика да еще обязанность выметать золу в грубом платье. Мари часами выстаивает на коленях в холодной часовне, снова и снова стараясь вымолить прощение за то, что родилась такой испорченной до мозга костей. В какой-то степени она, в свои юные годы, сама в это верит и даже замечает, что получает некое удовольствие от самоистязания: холодного душа, скудной еды, обвинения себя в самых отвратительных грехах, сведения своих потребностей почти к нулю – до тех пор, пока не почувствует себя чистой и легкой. Она обнаруживает в себе талант самоконтроля. Даже строгая сестра Рут иногда говорит: «Ты, по крайней мере, хорошая девочка, Мари», – и это делает ее счастливой. Вскоре она приобретает репутацию необычайно тихой и послушной и лишь изредка поражает других девочек вспышками внезапной мудрости или остроты, проявлениями проницательного ума, который обычно тщательно скрывает даже от себя самой.

Иногда по ночам девочки рассказывают друг другу сказки Матушки Гусыни. Мари убеждена, что это запрещено, хотя такой запрет никогда не проговаривался явно; но слишком уж эти сказки грубые, языческие, слишком острое наслаждение их слушать, – не может быть, чтобы это было богоугодно! Некоторые сказки Мари помнит по рассказам Мими, но девочки пересказывают их плохо, пропуская важные сюжетные повороты. И все-таки она любит их слушать, упиваясь тайным сладким знанием, что сама могла бы рассказать лучше, и в темноте рассказывает снова и снова у себя в голове, украшая все новыми деталями, купаясь во всех этих несчастьях, драгоценностях и поцелуях, а потом чувствует себя чудовищем – эти истории словно распирают ее изнутри, и она молит Бога, от которого не укроется даже самая крохотная мысль, промелькнувшая в ее головке, об отпущении грехов.

Скоро – на удивление скоро – приходит ее тринадцатый день рождения, хотя в монастыре такое не празднуют. После молитвы она бежит из одного здания в другое под дождем, и тут чья-то рука ложится ей на плечо. Это отец – озабоченный, нервный, с парика его, раздувшегося, как жаба, капает вода. Отец молча протягивает Мари розу, сорванную в монастырском саду, с лепестками теплого белого оттенка, слегка побуревшими по краям, и это один из самых невероятных моментов в ее жизни – влажный шепот, тяжелый запах, лицо отца, настолько неуместное здесь, что Мари не сразу вспоминает его имя. Отец. Mon père.

– Я вспомнил, – настойчиво говорит он. – Уже пора. Ты должна ехать со мной.

Но… Пора – для чего? Мари-Катрин чувствует, как ее подхватывает не то река, не то сюжет сказки, не то воля Божья и тянет за собой. Она старается не думать ни о чем, а кучер уже начинает собирать ее вещи – очевидно, им предстоит отправиться в путь немедленно.

– А мама знает, что ты меня увозишь?

– Мы с ней обо всем договорились.

– А сестры?

– Скоро узнают.

– А куда ты меня везешь?

– Скоро увидишь. В одно чудное местечко.

– Праздновать мой день рождения? – спрашивает она с надеждой.

– Нет… Не только.

Уже сидя в карете, она все еще держит в руке розу – осторожно, чтобы не зацепить шипами платье, утыкается в нее носом, закрывает глаза и пытается раствориться в сладком аромате. Единственный крошечный добрый жест отца. Но дождь стучит по крыше, и мокрые, раскисшие дороги становятся все темнее и ухабистее. Деревья изгибаются, будто человеческие руки. Лошадиные копыта стучат в унисон с учащенно бьющимся сердцем. Кажется, что они выстукивают: «Бойся, бойся, бойся!»

Наступает вечер. Отец, у которого всегда был тихий, вкрадчивый голос, целый час молчит, будто понимает, что этим поступком разрывает что-то между ними. Он сидит, сгорбившись от стыда, бок о бок со своей странно искривленной тенью, закрыв лицо руками, словно человек, который проиграл большие деньги, сделав одну-единственную ставку.

– Так будет лучше, – говорит он наконец, когда они подъезжают к сверкающему огнями зданию. Глаза у него пугающе влажные. – Монастырь – это не настоящая жизнь, сама понимаешь. А деньги есть деньги, так что… Это был тяжелый год даже для знати, твоей матери пришлось расстаться с некоторыми из своих драгоценностей. Нельзя упускать такую возможность. Выше нос, цветочек.

– Но сестра Рут? Что она подумает, когда увидит, что меня нет? – спрашивает Мари. Мысль, что она может прогневать сестру Рут, приводит ее в ужас. Мысль о том, что она плохая девочка в этой сказке.

– Да не все ли равно?

– Она сочтет меня вероотступницей!

– Не глупи, дитя. Один Бог нам судья.

Когда они подъезжают к дому герцога Вандома, отец в последний раз быстро целует ее в волосы и вдыхает их запах, словно нюхает бутон, а затем ведет ее по широким мраморным ступеням, через позолоченный порог, через длинный коридор в большой шумный зал – сотни свечей, музыка, громкие пьяные голоса, – где и представляет будущему мужу.

Барон д’Онуа не так давно купил свой титул у друга-герцога. Во время редких отлучек герцога он здесь как дома – словно в некотором роде его правая рука и заправляет в эти дни всеми делами. Первое, что видит Мари, когда поднимает на него глаза, – его зубы, длинные, желтые, все в слюне, торчащие из седой бороды.

– А, так это ты будешь моей маленькой женушкой, – говорит барон д’Онуа мягким, чувственным голосом, кладя карты на стол. – Добро пожаловать!

Он раскидывает руки, словно показывая товар лицом, так что в центре оказывается область паха. Он огромного роста, крепко сбитый, жесты у него широкие, как у какого-нибудь барона из пьесы. Постепенно Мари начинает различать и другие черты: волосы, посыпанные рисовой пудрой, тонкий нос, морщины у глаз, похожие на птичьи лапки, мушки, скрывающие следы оспы по всей коже.

– Милая Мари-Катрин. Mon poussin[2]. Приятно познакомиться, можешь называть меня Франсуа.

Схватив ее за руку, он проводит по ней влажными зубами, словно пробуя кожу на вкус. Смеющиеся придворные. Сто тысяч языков пламени. Ее тоненькие пальчики в его лапище…

И потом они живут долго и счастливо.

По крайней мере, так сказали бы те, чьи интересы – политические и финансовые – обеспечиваются юными девушками, выгодно пристроенными замуж, а о том, что будет дальше, они предпочитают не задумываться. Собственно, и сама Мари потом с трудом припоминает следующие несколько лет своей жизни, детали которой она загоняет так глубоко внутрь, что почти начинает казаться, будто ничего этого никогда и не было. Только иногда, когда она видит ярко-красные ягоды на снегу или девушку с губами, похожими на кровавое пятно, и кожей бледной, как простыня, на нее накатывает странное головокружение, будто она стоит на самом краю земли и вот-вот сорвется в пропасть.

Спустя годы она будет стараться не вспоминать толстый, плотоядный пенис барона. Его влажный рот, хрипло выдавливающий ей в волосы: «Теперь ты моя», когда барон насилует ее. Чувство, будто ей разбивают что-то внутри, и осколки битого стекла впиваются в самые чувствительные места.

Или первые месячные, это проклятие, которого она даже не понимает, просто сидит в изящном позолоченном кресле с кремовой обивкой и, холодея от стыда и ужаса, видит, как по юбке расползается красное пятно. Видит ухмылку барона, когда он наконец замечает это. То, как он облизывает губы и говорит: «О, вкусненькое», а его кузены смеются.

Она не хочет думать о красной кровати, где она молила о пощаде, терзаемая чудовищной пыткой, как какая-нибудь изменница. О ребенке, который наконец, слава богу, вытолкнулся из нее и завопил. О ее маленьком ягненочке. Или о том, как нашла его мертвым в кроватке – словно куклу, из компании которых она выросла. Ледяного на ощупь, серого, как несвежий снег. Как она выла и колотилась головой о стену, будто хотела ее пробить.

Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…

Но есть сказки. Мари начинает понимать, что мир утратил чувствительность, усыпленный сказками. Все ходят на заплетающихся ногах, пьяные от этих сказок, не желая видеть правду. Сказки о том, что браки заключаются на небесах. Что кровотечение из промежности делает тебя женщиной. Что муж не может изнасиловать жену. Что свадьба – это и есть счастливый конец. Сказки о том, что барон лучше, чем слуга. О том, что умирающего младенца призывает к себе небесный Создатель. О том, что хорошие девочки получают награду. Сказки, сквозь которые истинный облик мира проступает смутно, словно через витражи.

Ну что ж, она тоже может рассказывать сказки. Пусть ее, Мари, никто не любит, зато она умная и смелая – она напишет свою сказку, где будет главной героиней, а все нестерпимое просто вычеркнет. В долгие, пустые дни, пока барон пьянствует с друзьями, она ищет убежища в книгах: много читает из библиотек герцога, занимается самообразованием. И каждый день пишет письма родителям о своей прекрасной новой жизни мадам д’Онуа – пробует свой новый, отшлифованный литературный голос, – но они почти никогда не отвечают, и Мари начинает заполнять эти часы сочинением сказок. Сказок Матушки Гусыни. Перо – настоящая волшебная палочка: стоит только нажать, и появится дверь.

Вот она, эта книга, которую она начала писать вскоре после замужества. На первой странице выведено очень аккуратным почерком:

«Мари-Катрин Ле Жюмель де Барневиль-Ла-Бертран, дама д’Онуа, написала это в возрасте четырнадцати лет и восьми месяцев. Тот, кому попадет в руки эта книга, пусть знает, что она моя. Прощай, читатель, – если ты открыл эту книгу, а я тебя не знаю, желаю тебе стригущего лишая, чесотки, лихорадки, чумы, кори и сломанной шеи. Спаси тебя Господь от моего проклятия».

Боже мой, ну и зубки же она показывает, когда берется за перо! А ниже – коротенькая сказка. Мари назвала ее «Хорошая девочка»:

«Когда хорошая девочка услышала, как отец с матерью шепчутся: “Мы не можем смотреть, как она умирает от голода”, она набрала в карманы белых камешков. В тот же день родители отвели ее в лесную чащу, а пока она шла, камешки сыпались из карманов. Оставшись одна в темноте, без дороги, хорошая девочка выждала немножко для приличия, а потом пришла по камешкам обратно домой. Они светились, указывая тропинку к дому, где было нечего есть и где она была никому не нужна».

Сказка об Ослиной Шкуре. Часть вторая

– Принцесса между тем… – говорит Шарль Перро, теперь уже торопливо: ему хочется покончить с этим, он чувствует, как после упоминания о побеге Ослиной Шкуры в комнате воцарилось мрачное молчание, и пытается понять, не глядя на мадам д’Онуа, ощетинилась ли она, сидит ли со слезами на глазах или хмурится. Догадаться об этом нелегко, однако Шарль видит, что принцесса де Конти выжидательно приподняла светлую бровь, поднося к губам трубку и глубоко затягиваясь. – Принцесса странствовала много дней и ночей подряд, пока не почувствовала, что умирает от голода и ноги у нее все в крови. Наконец она пришла на какую-то ферму в чужом королевстве – там искали какую-нибудь убогую, которая согласилась бы мыть посуду и чистить свиной хлев.

По воскресеньям Ослиная Шкура получала час отдыха и уходила к себе в комнату, чтобы помыться. Потом стучала палочкой об пол, открывала сундук и примеряла перед зеркалом какое-нибудь из своих бесподобных платьев. Хотя платья и напоминали ей об отце, все же изредка ей выпадало мгновение счастья или, вернее, гордости, когда она видела себя снова юной, – отчего же нет? Ей нужно было это украденное мгновение. И так уж случилось, что принц, возвращаясь с охоты, часто останавливался на той ферме. Однажды, заблудившись во дворе, он оказался у двери крошечной комнатушки Ослиной Шкуры и совершенно случайно заглянул к замочную скважину.

Высокий молодой человек хихикает – будто вода журчит в декоративном фонтанчике. Мадам Анжелика Тике, дама, коллекционирующая хорошеньких мальчиков и, возможно, включившая в коллекцию и этого, ласково улыбается, а затем осушает чашку с горячим шоколадом. Напряженность в комнате спадает.

– Было воскресенье, – продолжает Перро, подпуская в голос огонька, – и Ослиная Шкура как раз надевала платье, расшитое драгоценностями, – то, что сверкало ярко, как солнце. Принц едва не упал в обморок от ее красоты. Трижды он поднимал руку, чтобы постучать в дверь, но что-то останавливало его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Бессмертные (фр.).

2

Моя цыпочка (фр.).