Хрупкое счастье понедельника

Попасть в палату оказалось сложнее, чем в Алькатрас. Две двери открывались только по звонку, и, преодолев их, Алекс тут же столкнулся с мускулистым медбратом, походившим скорее на вышибалу из ночного клуба, чем на медицинского работника. Алексу вдруг захотелось проскочить мимо него и броситься по коридору, выкрикивая имя Лизы. Он покачал головой, решив, что, наверное, и в самом деле сходит с ума от тревоги.

– Мистер Стивенс? – спросил медбрат.

– Я… Да, меня зовут Алекс Стивенс. Моя жена у вас?

То, что администратор из регистратуры успела позвонить и предупредить о посетителе и это привело к задержке, было лишь досадной мелочью, которая обрела значение лишь позднее. Пока же единственной заботой Алекса было добраться до Лизы без дальнейшего промедления.

– Да, она у нас. Я вас провожу.

Этих слов Алекс ждал все утро, и все же, пока он следовал за медбратом по скрипучему линолеумному полу, шаги давались с необъяснимым трудом.

– Что с ней? Она сильно пострадала?

Медбрат замедлил шаг и положил ладонь – оказавшуюся размером с медвежью лапу – на плечо Алекса.

– Полную информацию о травмах вашей жены расскажет врач, – сказал он, неосознанно шаря взглядом по пустому коридору, словно надеясь, что чудесным образом объявится кто-то, способный более подробно ответить на вопросы Алекса.

– У Лизы множественные травмы, – начал он медленно, словно уже понимая, что Алексу будет трудно понять его слова. – Насколько мы знаем, она была в одном из первых вагонов, на которые при крушении пришелся основной удар.

Мысленно Алекс снова увидел выпуск новостей и раздавленные и искореженные вагоны возле путей. Не в силах видеть сочувственное выражение на лице медбрата, Алекс опустил взгляд и принялся рассматривать табличку с именем на его накачанной груди. «Деклан О’Киф», – прочитал он и понял, что до этого даже не замечал сильного ирландского акцента.

– Вашу жену перевели в наше отделение из-за черепно-мозговой травмы.

Алекс покачнулся, и рука медбрата теперь была нужна ему больше для поддержки, чем для спокойствия. Черепно-мозговая травма? Это был новый кошмар.

– Прежде чем я проведу вас к ней, я должен предупредить, что сейчас она подключена к аппаратуре. Люди не всегда реагируют адекватно, если не ожидают этого, и…

– Но с ней ведь все будет в порядке? Она поправится?

В голосе Алекса послышались озлобленные и обвиняющие интонации, но Деклан был достаточно силен и опытен, чтобы не обращать на это внимания. Алекс решил, что тому уже далеко не в первый раз приходится с таким сталкиваться.

– Дальше вам нужно будет поговорить с лечащими врачами Лизы. Как только я отведу вас к ней, поищу кого-нибудь, кто с вами поговорит, – с виноватым видом сказал он. – Полагаю, вы представляете себе, какое безумие здесь сегодня творится.

Зубы Алекса были стиснуты с такой силой, что, наверное, вот-вот могла треснуть эмаль, и он с трудом процедил:

– Пожалуйста, просто отведите меня к ней. Наверное, ей страшно в полном одиночестве.

Его предупреждали. Деклан сделал все, чтобы подготовить его, и все же слова «черепно-мозговая травма» и «аппаратура» не помогли Алексу сдержать душераздирающий страх, который он ощутил, оказавшись в крошечной комнатушке, где лежала его жена. Он пошатнулся перед дверью, а потом, когда все же сумел шагнуть через порог, ему показалось, что он вошел в шахту лифта и не обнаружил ожидающей его кабины.

Он обернулся к Деклану.

– Она не может дышать сама? Она на искусственном дыхании?

Деклан медленно кивнул.

На негнущихся ногах, еле способных поддерживать его, Алекс пересек палату и подошел к койке, на которой неподвижно лежала единственная женщина, которую он любил в своей жизни. Больше всего потрясала ее неподвижность. Лиза никогда не бывала неподвижной. Даже во сне она неизменно перетягивала на себя одеяло и таскала подушки. Сейчас она больше напоминала восковую фигуру, и это казалось совершенно невозможным. На подбородке уродливо темнел синяк, но куда большее потрясение вызывала пластиковая дыхательная трубка, вставленная между губами, которые он целовал считаные часы назад. С растущей тревогой он позволил взгляду двинуться дальше, к огромному бинту, охватывавшему ее голову. Повязка была такой толстой, что голова казалась почти бесформенной.

– Лиза, детка, я здесь. Это я, Алекс.

Он наклонился и поцеловал Лизу в щеку, не отрывая взгляда от ее закрытых глаз, напоминавших глаза фарфоровой куклы. Он взял ее за руку, протянув ладонь между змеящихся проводов и трубок, подсоединенных к невероятному множеству аппаратов и мониторов. Лиза, наверное, смогла бы сказать ему, как называется каждое приспособление. Она обожала смотреть по телевизору фильмы про больницы, а вот Алекс был к ним безразличен. Он был совершенно неподготовленным к тому, чтобы оказаться в одном из таких фильмов.

Ладонь Лизы оставалась неподвижной, когда он попытался сплести свою ладонь с ее, и даже когда он слегка сжал ее руку, то не почувствовал знакомого ответного пожатия. Заметно дрожащими пальцами он робко коснулся ее гладкой щеки.

– Она… Она меня слышит? Она приходила в сознание после того, как ее привезли?

Деклан посмотрел на него с подавленным видом, не желая врать, но и равным образом не желая лишать Алекса последней спасительной соломинки, за которую тот хватался, словно утопающий.

– Она так лежит с тех пор, как поступила в больницу, – ответил он, осторожно подбирая слова. – Но вам определенно следует говорить с ней.

С ловкостью волшебника он подхватил пластиковый стул и подставил его Алексу.

– Садитесь, – предложил он и помог Алексу опуститься на стул. – Я вернусь, как только смогу.

Алекс подтащил стул поближе к изголовью, словно эти бесценные несколько сантиметров были способны все изменить.

– Детка, пора вставать…

Слова, которыми он будил Лизу по утрам, показались неуместными. Их следовало произносить шепотом в тихой гавани их постели, под толстым одеялом, а не в больничной палате под писк машин. Но вдруг именно они и станут ключом, открывающим дверь, за которой томится его жена?

– Пожалуйста, милая, открой глаза. Скажи, что с тобой все в порядке и все будет хорошо.

Слезы капали на их переплетенные ладони. Он ощутил вкус соли на ее коже, прижавшись губами к запястью и утешаясь ровным биением пульса.

Звук торопливых шагов заставил его резко выпрямиться и обернуться к двери, не заботясь о том, что по щекам катятся слезы. Его тело загудело от напряжения, когда он приготовился увидеть в дверях белый халат, но белым у вошедшего было только лицо. Оно было цвета выбеленной кости.

– Господи! Вот черт! – Тодд не был склонен ни к религиозности, ни к сквернословию, и это невольное восклицание подтвердило Алексу, что все именно так плохо, как ему представлялось.

Тодд неверными шагами подошел к койке, поочередно глядя на невестку и брата, который на вид состарился лет на двадцать за то время, которое понадобилось, чтобы припарковать машину на многоэтажной стоянке.

– Как она?

Страх, поселившийся в глотке Алекса, сдавливал горло, и с губ срывались лишь беспомощные нечленораздельные звуки. Только с третьей попытки ему удалось произнести:

– Я еще не видел доктора. Мне сказали, что пришлют кого-нибудь.

Тодд кивнул и встал рядом с ним, наблюдая за аппаратурой, за лежащей без сознания женщиной и полным отсутствием работы медиков. Он был человеком логики, как и полагалось в его профессии, но сейчас осознал, что молится, чтобы его толкование происходящего оказалось ошибкой.

5

Молли

В телефоне оказалось три сообщения от нее. Они все были невероятно длинными, а это значило, что у нее ушла прорва времени, чтобы их написать. Почему-то мама так и не освоила искусство пользоваться большими пальцами при наборе текста. Наверное, дело в возрасте. Сообщения имели безупречную пунктуацию, разбивку на абзацы, красные строки и даже парочку двоеточий – все в нужных местах. «Библиотекарь – это на всю жизнь», – с улыбкой подумала я.

Я вышла с телефоном в свой садик размером с почтовую марку – там сигнал был лучше. Деревянная скамейка, стоявшая в солнечном углу, приятно грела спину, пока я ждала, чтобы мама взяла трубку.

– Молли! – Понятия не имею, каким образом можно вложить столько тревоги в одно лишь мое имя, но у мамы это получалось. – Почему ты звонишь мне по телефону?

– Потому что именно для этого их и придумали, – ответила я.

Шутить я по умолчанию начинала всякий раз. Только иногда забывала, что мама не всегда воспринимает мой юмор.

Она зацокала языком, как, наверное, поступали викторианские вдовицы.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Ты должна писать сообщения, чтобы до тебя могли дозвониться по более важным поводам. Например, из больницы.

– Мам, если я кому-то понадоблюсь настолько срочно, то они не перестанут звонить, если я разговариваю по другой линии.

– Не нужно лишний раз рисковать.

Я тихо вздохнула. Спорить с ней не было смысла. Бесполезно уговаривать ее успокоиться и не тревожиться обо мне. «Я – твоя мать. Я обязана беспокоиться». Она говорила это так часто, что эти слова стали больше напоминать жизненный принцип. Она определенно посвящала этой задаче всю свою энергию на протяжении последних полутора лет, с того самого дня, как мне поставили диагноз.

В семьдесят лет ей следовало бы разносить друзей в пух и прах в бридж или вист, или играть в кегли, или, наконец, отправиться в круиз, который она давным-давно себе пообещала. Вместо этого она вернулась лет на двадцать назад, в то время, когда главным делом ее жизни была забота о маленькой девочке. Тот факт, что «маленькая девочка» недавно отметила тридцать первый день рождения, похоже, не имел для нее ни малейшего значения.

– Как было вчера в школе?

– Печально, трогательно и волнительно, – к горлу вдруг подступил ком. – Труднее, чем я ожидала, мам.

– Конечно, милая. – Я сама открыла эту дверь, поэтому не могла винить ее за то, что она попыталась протиснуться. – Наверное, самое время мне погостить у тебя. Совсем ненадолго, только чтобы поддержать боевой дух.

Я сухо улыбнулась. Следовало бы уже давно научиться избегать подобных ловушек в разговоре, но тут я сама на нее напоролась.

– Мы уже сто раз об этом говорили, мам. Я не хочу, чтобы ты отказывалась от собственной жизни из-за меня.

– Моя жизнь не будет значить для меня ничего, если в ней больше не будет тебя.

Вот этого я никак не ожидала. Стоило только подумать, что я все уложила в голове, что я примирилась со своей участью, невидимый кинжал проник между ребер в самое сердце. Мое еле живое сердце.

– Брось, мам. Мы же договорились – нельзя терять духа. Все будет хорошо. И мне не нужно, чтобы кто-нибудь за мной ухаживал…

«Во всяком случае, пока», – мысленно добавила я.

– К тому же что будет с Берти, если ты уедешь ко мне?

Это было нечестно, но я знала, как она любит своего маленького вест-хайленд-уайт-терьера. Когда пять лет назад умер папа, я купила ей этого вздорного песика в качестве компаньона, даже не предполагая, что он станет для мамы новой любовью всей жизни. Ни для кого не составляло секрета, что Берти никогда не питался кормом из магазина и что он спал поверх одеяла на той половине кровати, которая когда-то принадлежала папе. Я не могла ее в этом винить, зная по собственному опыту, что к пустой половине двуспальной кровати привыкаешь не сразу.

– В общем, я собрала чемодан. Просто на всякий случай.

Я подумала о собственном чемодане, тоже упакованном и лежащем на дне платяного шкафа. Статистически намного вероятнее, что он вконец запылится, чем мне когда-нибудь понадобится достать его оттуда.

– Могут пройти еще годы, мама, – осторожно напомнила я ей.

Мы читали одни и те же книги. Она знала это не хуже меня.

– А может быть, и пять минут, – возразила она.

Я открыла холодильник и равнодушно уставилась на аккуратно разложенные по полкам упаковки с готовой едой. Трудно проявить неравнодушие к тому, что я едва ли смогу определить на вкус после того, как оно покинет микроволновку. Во времена не такие уж и давние кулинария была моим любимым досугом. Я могла часами перелистывать поваренные книги, наслаждаясь самим процессом планирования, закупки продуктов, а потом – их приготовления.

– А ты в курсе, что постепенно становишься похожей на домохозяйку пятидесятых? – поддразнивала меня Кира, наблюдая, как я вырезаю рецепты из журнала в учительской.