Смерть прячут в лесу

Она медленно, стараясь не тревожить рану, повернула голову на шкурах.

Кощей сидел там же, где она оставила его ночью. У давно погасшего очага, в котором остались лишь серые, холодные угли. Он не сменил позы. Скрещенные ноги, идеально прямая спина, руки на коленях. Его черные, пустые глаза неотрывно смотрели на нее сквозь полумрак избы.

— Ты вообще спал? — хрипло спросила Ягиня, с трудом садясь на лежанке и морщась от резкой боли, прострелившей шею.

Он не ответил сразу. Его взгляд скользнул по ее перевязанному плечу, затем вернулся к лицу.

— Я закрывал глаза, — произнес он своим сухим, скрежещущим голосом. — Темнота внутри ничем не отличается от темноты снаружи. Нет смысла их держать закрытыми.

Ягиня сглотнула горькую слюну, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. В его словах не было ни жалобы на бессонницу, ни усталости. Он просто констатировал факт: для него не существовало разницы между бодрствованием и сном, потому что его сознанию не нужно было отдыхать. В нем не было того, что устает.

Она откинула колючее одеяло и спустила босые ноги на ледяной дощатый пол. Голова кружилась, но лихорадки не было. Мазь из живицы и чистотела сделала свое дело — заражение не пошло в кровь.

Одеваясь одной здоровой рукой, Ягиня косилась на своего нового жильца. Он сидел в тех же изодранных, пропитанных тюремной грязью и кровью портках и остатках рубахи. На его босых ногах засохла болотная жижа.

Она подошла к старому сундуку, стоявшему у стены, и, откинув тяжелую крышку, порылась внутри. Вытащила пару крепких, поношенных портов из грубого сукна, длинную холщовую рубаху и пару тяжелых кожаных сапог, которые когда-то принадлежали заплутавшему охотнику, чьи кости давно сгнили в Гнилом овраге.

Она бросила ворох одежды прямо в Кощея. Вещи шлепнулись ему на грудь и упали на пол.

— Надень. От тебя несет тюремной ямой так, что у меня травы сохнут, — бросила она, подходя к умывальнику. — Старое тряпье брось в печь.

Кощей опустил взгляд на одежду. Он не возмутился грубости. Он взял рубаху, посмотрел на нее так, словно видел эту вещь впервые в жизни, а затем начал переодеваться. Его движения были угловатыми, словно он заново вспоминал, как сгибаются суставы.

Когда он снял свои лохмотья, Ягиня, умывавшая лицо ледяной водой из деревянного ковша, невольно замерла.

Его тело было картой человеческой жестокости. Спина, грудь, плечи — всё было исполосовано старыми и совсем свежими шрамами от плетей, ножей и каленых прутьев. Стражники Светлояра явно пытались развлечься, стараясь вырвать из дикаря крик боли. Но самым пугающим было не количество ран. Самым пугающим было то, как они выглядели. Ни одна из свежих ран не гноилась. Они были сухими, бледными, стянутыми так плотно, словно их зашили невидимыми нитками. Его плоть заживала с чудовищной, нечеловеческой скоростью, не оставляя воспалений.

Кощей натянул чистую рубаху, влез в порты. Сапоги оказались ему чуть великоваты, но он не обратил на это никакого внимания. Просто затянул ремешки на голенищах, встав с пола.

— Идем во двор, — скомандовала Ягиня, накидывая на плечи теплую шерстяную шаль. — Задарма я никого не кормлю. Раз уж ты не сдох и сил у тебя как у медведя, будешь работать.

Утро встретило их злым, колючим ноябрьским холодом. Земля во дворе, покрытая слоем белого инея, хрустела под ногами, как битое стекло. Изо рта Ягини вырывались густые облачка пара. Она зябко куталась в шаль, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

Кощей вышел следом за ней. Он стоял на промерзшей земле в одной легкой холщовой рубахе, но его плечи не были подняты, он не ежился от морозного ветра. Его тело просто не замечало перепада температуры.

Ягиня подвела его к тяжелой дубовой колоде, вокруг которой были свалены толстые сосновые чурбаки. В колоду был глубоко всажен ее старый, верный топор с массивной, выкованной местным кузнецом железной головой и толстым, отполированным до блеска топорищем из мореного ясеня.

— Мне нужны дрова на зиму. Много дров, — Ягиня указала здоровой рукой на кучу нерубленых чурбаков. — Берешь полено, ставишь на колоду, бьешь топором пополам. Потом каждую половину еще раз пополам. Сложишь вон у той стены сарая. Понял?

Кощей посмотрел на чурбаки, затем на топор.

— Понял, — ровно ответил он.

Кощей подошел к колоде. Ягиня отошла на пару шагов, чтобы щепки не отлетели в лицо, и приготовилась смотреть. Ей было интересно, как быстро этот пустой сосуд устанет. Лесоруб — работа тяжелая, требующая не только силы, но и сноровки, дыхания, умения расслаблять спину.

Кощей не стал примериваться. Он левой, здоровой рукой выдернул тяжелый топор из колоды так легко, словно это была пушинка. Правой, на которой всё еще виднелись жуткие ожоги, он подхватил самый толстый сосновый чурбак и поставил его на колоду.

Он не встал в стойку. Он не размахнулся корпусом, как это делают обычные люди.

Его руки просто взмыли вверх, и топор обрушился вниз с такой устрашающей, размытой от скорости силой, что воздух свистнул.

Звук удара был похож на пушечный выстрел.

Чурбак не просто раскололся пополам. Он взорвался. Древесина с оглушительным треском разлетелась в пыль и острые щепки, осыпав двор веером деревянной шрапнели. Острый кусок коры больно хлестнул Ягиню по щеке, оставив красную царапину.

Но это было не всё.

Сила удара Кощея была настолько чудовищной и неконтролируемой, что лезвие топа, пробив чурбак насквозь, намертво, почти по самый обух вгрызлось в дубовую колоду. Кощей, не останавливаясь, попытался выдернуть топор обратно, чтобы нанести следующий удар, рванув рукоять на себя с тем же нечеловеческим усилием.

Толстое топорище из мореного ясеня, служившее Ягине десять лет, жалобно хрустнуло и переломилось пополам, оставив в его руках лишь жалкий деревянный огрызок.

Кощей замер. Он посмотрел на обломок в своей руке. Затем перевел пустой, немигающий взгляд на Ягиню. Железная голова топора так и осталась торчать в расколотой колоде.

Во дворе повисла звенящая тишина.

Ягиня медленно вытерла кровь с поцарапанной щеки. Глаза лесной ведьмы потемнели, превратившись в два штормовых облака.

— Ты дурак или притворяешься? — прошипела она, медленно надвигаясь на него.

Она подошла вплотную. Разница в росте была ощутимой, Кощей возвышался над ней, но сейчас это не имело никакого значения. Она была в бешенстве. Без лишних слов Ягиня замахнулась здоровой рукой и отвесила ему звонкую, хлесткую пощечину. Звук удара разнесся над утренним болотом.

Голова Кощея от удара лишь слегка дернулась в сторону. На бледной коже моментально проступил красный отпечаток ее пальцев.

Он не разозлился. Не сжал кулаки. Не попытался ударить в ответ. Он медленно повернул голову обратно, глядя на нее всё с тем же холодным, изучающим недоумением.

— Палка была слабой, — сухо констатировал он, бросая деревянный огрызок в иней у ее ног.

— Палка была слабой?! — Ягиня сорвалась на крик, тыча пальцем в разрубленную колоду. — Это был мореный ясень, чтоб тебя Навь сожрала! Этим топором можно было медвежьи черепа крошить! А ты его сломал, как сухую соломинку!

— Дерево мешало железу, — так же ровно ответил Кощей. Он совершенно не понимал причины ее ярости. В его логике стояла задача — разрубить предмет. Предмет уничтожен. То, что при этом сломался инструмент, было лишь побочным фактом.

Ягиня тяжело задышала, пытаясь успокоиться. Гнев клокотал в горле, но, глядя в эту непроницаемую, пустую бездну его глаз, она начала осознавать масштаб проблемы.

Он действительно не понимал.

В его теле не было предохранителей. Когда обычный человек берет топор, его мышцы и связки посылают в мозг сигнал о тяжести предмета, о сопротивлении материала. Человек инстинктивно дозирует силу, чтобы не порвать себе жилы и не сломать инструмент. Кощей был лишен этой обратной связи. Для него не существовало разницы между усилием, нужным для того, чтобы раздавить ягоду, и усилием, чтобы сломать дубовое бревно. Его тело всегда, по умолчанию, выдавало абсолютный максимум своей смертоносной силы.

— Слушай меня, пустая твоя башка, — процедила Ягиня, схватив его за грудки холщовой рубахи и привлекая к себе. — В этом мире вещи ломаются. Дерево ломается. Глина бьется. Кости хрустят. Если ты будешь хватать всё подряд с такой дурью, ты не дров мне наколешь, ты мне избу по бревнам разнесешь!

Он молчал, глядя на ее побелевшие от злости костяшки пальцев, сжимающие его ворот.

— Иди в дом, — выплюнула она, отпуская его. — Пока я не нашла способ вытащить это железо из колоды, будешь заниматься тем, что сложнее испортить.

Кощей молча развернулся и ушел в избу.

Катастрофа продолжилась за завтраком.

Ягиня сварила густую кашу из перловки на мясном бульоне — ей нужно было восстанавливать кровь. Она налила варево в две глубокие глиняные плошки, достала деревянные ложки и поставила всё на стол.

— Ешь, — коротко приказала она, садясь напротив и морщась от боли в плече.

Кощей сел. Он не ел с тех пор, как она забрала его из ямы, но в его поведении не было жадности изголодавшегося. Он протянул свои длинные, бледные пальцы к глиняной плошке, чтобы подвинуть ее к себе.

Ягиня даже не успела крикнуть.

Как только его пальцы сомкнулись на краях толстой, обожженной в печи глины, раздался сухой, мерзкий хруст. Кощей, сам того не желая, просто сжал пальцы с чуть большим усилием, чем требовалось. Плошка взорвалась прямо в его руке. Горячая каша брызнула во все стороны, пачкая стол, заливая его рубаху и пол. Острые глиняные черепки впились в его ладонь, оставляя глубокие порезы.

Он замер. Рука так и осталась висеть в воздухе, сжимая пустоту и несколько окровавленных осколков. Каша капала с его пальцев.

Он медленно посмотрел на испорченную еду, затем перевел взгляд на Ягиню.

В избе повисла тишина, тяжелая и вязкая, как болотная жижа.

Ягиня медленно положила свою ложку на стол. Она закрыла глаза и потерла здоровой рукой переносицу. Бить его еще раз не имело смысла. Кричать — тоже. Это было всё равно что кричать на лавину, сошедшую с гор. Лавина не виновата, что она сметает деревни, такова ее природа.

— Земля хрупкая, — наконец произнес Кощей, нарушив молчание. Он вытащил из своей ладони острый осколок глины и положил его на стол, совершенно не заботясь о том, что из пореза течет кровь.

— Это не земля хрупкая. Это ты дурной, — устало сказала Ягиня. Она встала, обошла стол и остановилась рядом с ним.

— Дай руку, — приказала она.

Кощей протянул ей свою левую, здоровую руку.

Ягиня взяла ее. Контраст снова ударил по нервам: его кожа была ледяной, жесткой, похожей на выскобленный пергамент.

— Смотри на меня, Кощей, — ее голос стал тихим, властным, как в те моменты, когда она заговаривала кровь. — Ты не чувствуешь тяжести. Ты не чувствуешь сопротивления. Поэтому ты должен научиться чувствовать чужую грань.

Она приложила его холодные пальцы к своему здоровому правому предплечью.

— Сжимай. Медленно.

Кощей посмотрел на ее руку. Затем на ее лицо. И начал сжимать пальцы.

Его хватка была ровной, механической. Давление нарастало неумолимо. Кожа Ягини под его пальцами побелела, кровь отхлынула.

— Дави сильнее, — приказала она, не сводя с него глаз.

Он усилил нажим. Мышцы Ягини начало сводить судорогой. Его пальцы, казалось, вот-вот дойдут до самой кости и просто перекусят ее, как сухую ветку. Боль волной поднялась по руке. Ягиня стиснула зубы, но не отстранилась. Она должна была показать ему предел. Показать ему живую границу.

— Еще, — прохрипела она.

Его глаза — черные, пустые омуты — внимательно следили за ее лицом. Он видел, как расширились ее зрачки, как скривились губы. Он изучал изменения в ее теле, пытаясь связать свое физическое действие с ее реакцией.

Когда боль стала невыносимой, и кость под его пальцами издала тихий, едва уловимый скрип, Ягиня резко выдохнула:

— Стой!

Он мгновенно разжал пальцы. Никакой инерции. Абсолютный, моментальный контроль по звуковой команде.

На оливковой коже Ягини остались четыре глубокие, багровые вмятины, которые на глазах начали наливаться синевой синяков. Она потерла ушибленное место, морщась, но не отводя от него взгляда.

— Запомни это усилие, — жестко сказала она. — Запомни то давление, при котором я сказала «стой». Это — предел. Всё, что слабее этого — можно трогать. Всё, что сильнее — ломает вещи. И людей. Ты понял?

Кощей долго смотрел на синяки на ее руке. Затем он поднял свою ладонь, ту самую, которой только что раздавил глиняную плошку. Он медленно сжал и разжал пальцы в воздухе, словно калибруя какой-то внутренний механизм, заново прописывая в своей пустоте границы допустимого.

— Я запомнил границу, — ровно ответил он.

— Вот и славно, — выдохнула Ягиня, возвращаясь на свое место. — А теперь собирай кашу с пола. И пока не научишься держать посуду, не превращая ее в пыль, будешь есть из деревянного корыта, как свинья.

Дни потекли тяжелой, серой чередой. Зима неумолимо вгрызалась в Дремучий Лес, покрывая болота тонкой коркой льда и выстужая избу по ночам.

Суровый, лишенный всяких сантиментов быт стал для них полигоном для притирки. Ягиня была суровой хозяйкой. Она материлась, швыряла в него тряпки, когда он по незнанию наступал грязными сапогами на ее сушащиеся травы, и раздавала звонкие подзатыльники за малейшую оплошность.

Кощей принимал всё это с пугающим, непроницаемым спокойствием. Он не обижался. В нем не было гордыни, которую можно было бы уязвить. Подзатыльник для него был просто физическим сигналом «действие выполнено неверно», а ее крики — маркером ошибки.

И он учился.

Он учился с пугающей, нечеловеческой быстротой. После случая с плошкой он больше не разбил ни одной вещи в доме. Он брал хрупкие глиняные чашки двумя пальцами, рассчитывая усилие до миллиметра. Когда Ягиня поручила ему толочь корень валерианы в каменной ступке, он делал это ровно с той силой, чтобы размозжить корень, но не расколоть сам камень.

Его обожженная рука заживала. И то, как это происходило, заставляло Ягиню лишний раз убеждаться в его хтонической природе. Обугленное мясо не гноилось и не отваливалось струпьями. Оно словно осыпалось черной пылью, обнажая под собой новую, совершенно бледную и гладкую кожу без единого шрама. Это была не регенерация живого существа. Это было восстановление формы. Словно глина, которую заново слепил невидимый гончар.

Единственное, к чему Ягиня не могла привыкнуть — это к перевязкам ее собственного плеча.

Каждое утро она садилась у стола, скидывая рубаху с левой стороны, и Кощей промывал ее затягивающуюся рану. Его прикосновения всегда были ледяными, точными и лишенными всякого стеснения. Он смотрел на ее обнаженную кожу, на белые пятна Велеса, устилающие ее грудь и спину, совершенно пустым взглядом. Для него это было просто полотно. Ни уродства, ни красоты. Только факты.

И Ягиня вдруг поймала себя на мысли, что ей... комфортно.

Впервые в жизни ей не нужно было кутаться в шаль до самого подбородка. Ей не нужно было ловить брезгливые или испуганные взгляды, какие бросали на нее люди в деревнях. Кощею было плевать на то, что она отмечена богами. Ему было плевать на то, что она ведьма. Он не врал ей, потому что не умел врать. Не пытался юлить, льстить или угрожать. Его прямолинейность была жестокой, сухой, но она была абсолютно честной.

В конце второй недели они вышли в лес за травами.

Ягине нужно было собрать последние в этом году стебли сабельника, пока мороз окончательно не убил их в болоте.

Они стояли на краю замерзающей топи. Лес всё так же затихал при появлении Кощея, но Ягиня уже привыкла к этой мертвой тишине. Она больше не казалась ей угрожающей. Скорее, это был купол изоляции, в котором существовали только они двое.

— Смотри, — Ягиня присела на корточки у воды, указывая на тонкий, красноватый стебель сабельника, торчащий из промерзшего мха. — Этот корень хрупкий, как стекло. Потянешь сильно — оторвешь вершок, а корень останется в земле. Потянешь слабо — не вытащишь. Нужно взять у самого основания и медленно, с раскачкой, тащить вверх. Попробуй.

Кощей опустился рядом с ней. Его колено ушло в ледяную воду, но он не обратил на это внимания.

Он протянул руку к растению. Его пальцы, теперь уже полностью здоровые, обхватили тонкий стебель. Он потянул.

Раздался тихий хруст. Стебель сломался ровно посередине, оставив корень глубоко во мху.

Кощей посмотрел на сломанный кусок в своей руке.

— Слишком быстро, — сухо сказал он.

— Ты дергаешь, Кощей. Земля не отдаст свое, если ты будешь пытаться вырвать это силой, — Ягиня вздохнула, поправляя шаль на плечах. — Попробуй еще. Рядом вон другой куст.

Он сместился. Взялся за следующий стебель. Его черные глаза сузились, словно он вычислял плотность мха и предел прочности растения. И только через пару мгновений всё-таки потянул, но на этот раз медленнее.

Стебель снова треснул, оставив корень в земле.

Ягиня уже приготовилась отпустить едкую шутку про медвежьи лапы, но промолчала, увидев его лицо. Он не злился. Он был полностью, тотально сосредоточен на задаче. Это был не человек, раздраженный неудачей. Это было существо, стремящееся выполнить задание.

Он перешел к третьему кусту.

Его пальцы легли на стебель у самой земли. Он не стал тянуть сразу. Он начал едва заметно, миллиметр за миллиметром, раскачивать растение из стороны в сторону, разрыхляя промерзший мох. Его движения были настолько плавными, что казались текучими. И только убедившись, что земля отпустила хватку, он плавно, с выверенным до грамма усилием, потянул вверх.

Длинный, узловатый красный корень с тихим чмоканьем вышел из болотной жижи, абсолютно целый.

Кощей поднял его на уровень глаз. Покрутил в длинных пальцах, осматривая результат.

— Целый, — констатировал он, протягивая корень Ягине.

Она взяла его, чувствуя ледяной холод, оставшийся на растении от его прикосновения.

— Хорошо, — коротко кивнула она. Похвала из ее уст звучала редко, но сейчас она была заслуженной. — Продолжай. Нам нужна полная сума.

Они работали молча еще около получаса. Кощей больше не сломал ни одного корня. Его способность к адаптации пугала и восхищала одновременно.

Когда сума наполнилась, они сели на поваленный, обросший лишайником ствол сосны, чтобы перевести дух. Вернее, перевести дух нужно было Ягине. Кощей не знал усталости.

Он сидел рядом с ней, глядя на пучок собранного сабельника в ее руках.

— Зачем тебе эта трава? — вдруг спросил он. Это был один из тех редких моментов, когда он начинал разговор сам.

— Чтобы лечить суставы, — ответила Ягиня, перебирая влажные корни. — Если сделать из них отвар и пить зиму, кости не будут ныть от холода. Люди часто приходят ко мне за ним.

Кощей долго смотрел на темную воду болота.

— Зачем лечить? — его голос был всё тем же ровным скрежетом. — Почему просто не заменить то, что сломалось?

Ягиня усмехнулась, качая головой.

— Людей нельзя заменить по кускам, пустая твоя голова, — ответила она с легкой, горькой иронией. — Плоть гниет. Кости стареют. Мы ломаемся, Кощей. В этом суть жизни. Мы живем, ломаемся, пытаемся починить себя травами и заговорами, а потом всё равно рассыпаемся в прах.

Он медленно повернул к ней голову. Его пустой взгляд скользнул по ее лицу.

— Я не ломаюсь, — сухо произнес он. — Моя плоть стягивается. Огонь не оставляет следов. Я не рассыпаюсь.

Это не было хвастовством. Это было непонимание. Он не вписывался в правило, которое она только что озвучила.

Ягиня посмотрела в эти черные, бездонные глаза, и у нее вдруг перехватило дыхание. Вся его чудовищная сила, всё его бессмертие, вся эта пугающая пустота... всё это делало его самым одиноким существом в Яви и Нави. Он не мог сломаться физически, но он был сломан с самого начала, фундаментально, на уровне идеи. В нем не было того, ради чего стоило бы жить.

— Всё ломается, Кощей, — тихо, почти шепотом ответила Ягиня, отводя взгляд. — Просто некоторые вещи ломаются так, что этого не видно снаружи.

Вечером, когда за окном завывала метель, бросая в слюдяные оконца пригоршни снега, они сидели у ярко пылающего очага.

Быт установился. Они существовали в странной, почти мистической гармонии. Ягиня перебирала сушеные травы за столом. Кощей сидел на полу, сосредоточенно и аккуратно, кончиками пальцев, распутывая узлы на старой рыболовной сети, которую Ягиня принесла с чердака. Работа требовала мелкой моторики, и он выполнял ее с механической безупречностью.

Вдруг он остановился. Отложил сеть в сторону.

Он поднял глаза и посмотрел на нее. На ее шею, где белые пятна Велеса четко выделялись на фоне темной кожи, освещенной огнем.

— Почему люди в городе прятали глаза, когда смотрели на тебя? — прямолинейно спросил он.

Ягиня замерла. Ее пальцы, перебиравшие пучок чабреца, дрогнули. Она привыкла к оскорблениям, привыкла к шепоту за спиной, но такой прямой вопрос без капли издевки застал ее врасплох.

— Потому что я не такая, как они, — ее голос стал жестким, защитным. Она инстинктивно потянулась к вороту рубахи, чтобы прикрыть пятна, но остановила себя. Ему было плевать. — Эти белые пятна на моей коже... люди считают, что это метка темных богов. Проклятие. Гниль. Они думают, что если прикоснутся ко мне, то заразятся моей инаковостью. Они боятся того, чего не понимают.

Кощей долго смотрел на ее шею. В его взгляде не было ни жалости, ни отвращения. Это был взгляд оценщика.

— Инаковость не опасна, — наконец произнес он, возвращаясь к сети. — Волки опасны. Они рвут плоть. Огонь опасен. Он уничтожает ткани. Твоя кожа не разрушает. Ты не опасна. Люди ошибаются.

Ягиня замерла, не веря своим ушам.

Он сказал это так просто. С такой железобетонной уверенностью, в которой не было места эмоциям, что Ягине на секунду захотелось расплакаться. За всю ее жизнь ни один человек не находил таких слов. Люди пытались жалеть ее, пытались отгородиться, волхвы пытались лечить ее. А этот пустой, безымянный голем просто констатировал факт: в ней нет ничего опасного. Она нормальная. Просто люди плохо умеют считать.

Она опустила глаза на свои руки, чувствуя, как внутри разливается странное, щемящее тепло. Оно не имело ничего общего с романтикой из рыцарских баллад. Это было тепло абсолютного, безжалостного принятия.

Кощей был чудовищем. Оружием. Аномалией, от которой отворачивался сам Дремучий Лес. Но именно рядом с ним, в этой мертвой тишине, Ягиня впервые за всю свою жизнь почувствовала себя... на своем месте.

Она встала из-за стола, сгребая остатки трав в мешок.

— Завтра утром выходим, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал привычно сухо. — Нам нужно к Границе, к скрытому торговому тракту.

Кощей поднял голову.

— Зачем?

— Затем, Кощей, что ты разбил мне три глиняных горшка и сломал мой лучший топор, — Ягиня хмыкнула, пряча улыбку. — А запасы сами себя не пополнят. Будем менять травы на железо. Пойдешь со мной. Будешь нести вещи. И если ты там начнешь крушить всё подряд, я скормлю тебя русалкам.

Он не ответил. Просто кивнул, принимая новую задачу.

Ягиня задула лучину на столе. В избе остался только свет тлеющих углей. Она легла на свою лежанку, слушая ровное, редкое дыхание Кощея с пола.

Она еще не знала, что этот поход к Границе навсегда изменит их странный, хрупкий мир. Но это будет завтра. А сегодня она засыпала спокойно, зная, что чудовище на полу охраняет ее сон.

Глава 5. Живая мишень

Ноябрь выстудил Дремучий Лес до самого костяка. Листва давно сгнила, превратившись в скользкую черную кашу под ногами, а голые ветви деревьев, покрытые толстым слоем сизого инея, царапали низкое, свинцовое небо. В такое время жизнь в лесу замирает, прячется по глубоким норам и теплым берлогам, оставляя на поверхности лишь тех, кого гонит голод или отчаяние.

Ягиня шла по едва приметной звериной тропе, плотнее запахивая на груди подбитый волчьим мехом плащ. Левое плечо, туго стянутое чистыми бинтами под слоями шерсти, отзывалось глухой, тянущей болью на каждый шаг, но это была терпимая боль. Живая. Рана затягивалась.

Она остановилась, чтобы перевести дух, и оперлась здоровой рукой о ствол старой березы. Дыхание вырывалось изо рта густыми белыми облаками.

Кощей остановился в тот же миг. Не позади нее, как шел в первые дни, а в полушаге сбоку. На нем был длинный, поношенный тулуп, который Ягиня выменяла когда-то у заезжего купца, и тяжелые сапоги. За его спиной мерно покачивался набитый доверху кожаный мешок. Там лежали тугие связки редких болотных трав, сушеные коренья, яд степных гадюк в глиняных пузырьках — всё то, за что на скрытом торговом тракте можно было выторговать железные котлы, ножи, соль и крепкое сукно взамен тех вещей, что он разломал в щепки в первые дни своей жизни в избе.