Призрак свободы: Хроники одного Воскрешения

Я сглатываю этот горький, железный, удушающий ком.

Я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию. Мои руки дрожат, но это не дрожь страха — это честная, очищающая дрожь покаяния.

— Пацаны, — выдавливаю я из себя, и мой голос звучит как треск ломающегося льда. — Слушайте меня. Я сейчас... я сейчас жестко фраернулся. Про победителя — это не я сказал, это моя вонючая гордыня за меня ляпнула. На самом деле я такой же перепуганный до смерти пацан, как и каждый из вас. У меня под ложечкой так же сосет от ужаса перед этим городом. Если бы не Высшая Сила, если бы не наш Вагончик, если бы не вы все — я бы до сих пор в том сраном лесу под Саратовом землю грязными ногтями рыл. Извините меня, мужики. Я мазанулся превосходством, которого у меня нет и быть не может. Я такой же, как вы. Папочка к папочке.

Эта ватная тишина лопается с оглушительным, громоподобным звуком, будто в комнате выбили все окна. В Вагончик мгновенно врывается настоящий, живой кислород. Я вижу их лица — ледяная отчужденность стекает с них, как старая краска. В их глазах снова загорается наше общее, нерушимое Братство. Я победил. Но я победил не их — я победил ту мерзкую, слизкую тварь внутри своего сознания, которая хотела ими повелевать. Моя скала теперь стоит не на их головах — она стоит плечом к плечу с ними, закрывая нас всех от ветра.

Я — Стас. Я — младший сержант своей боли. И сегодня я сдал свой самый важный экзамен на право называться Человеком.

МЯГКАЯ СКАЛА (ГОЛОС ИЗ ТУМАНА И ПЕРВЫЙ СКАЛЬПЕЛЬ)

Она пришла ко мне в густых, липких сумерках, когда тени в ребе становятся длинными и зловещими, как пальцы старого кредитора. Девчонка из соседнего отряда, три бесконечных года в системе, три года абсолютной, звенящей «заморозки» в этих стерильных казенных стенах. Она смотрела на меня, и в её расширенных, почти черных зрачках я увидел не просто страх — я увидел ту самую первобытную, ледяную бездну, которую я сам с остервенением рыл грязными ногтями в сорокаградусную жару под Саратовом. Она пришла ко мне, как приходят к последнему горящему фонарю в заброшенном, мертвом переулке, когда бежать уже некуда.

Она дрожащим голосом рассказала мне свой повторяющийся, высасывающий душу кошмар: как она бежит совершенно голая, содранная до костей, по чужому, бесконечному городу и ищет «яд». Она бежит по битому стеклу, её никто не видит, и этот город медленно сжимает её в своих бетонных тисках.

Мой внутренний «Самозванец» тут же заворочался в своем темном углу, оскалив гнилые зубы:

— Кто ты такой, Стас, чтобы её лечить? Посмотри на себя! Ты сам еще одной ногой в этой яме, у тебя в кармане жалкие 213 рублей и висок, готовый лопнуть от паранойи! Заткнись, прикинься ветошью и не высовывайся, пока тебя самого не вскрыли!

Но я наступил этой твари прямо на горло. Я включил свой аудит. Я не стал понимающе качать головой, пускать сопли и мямлить ванильные цитаты из книг, которые я благополучно забыл, как тот психолог в «восьмиклинке». Я выдал ей чистое, парное, бьющее током Мясо.

— Ты во сне голая, потому что внутри тебя — абсолютная, звенящая, мертвая пустота, — сказал я ей прямо в лицо, впиваясь взглядом в её глаза так, что она не смогла отвернуться. — Твои три года в этом центре — это не трезвость и не жизнь. Это формалин. Ты — прозрачная, пустая оболочка, которая просто затаилась под толщей льда и ждет первой же команды «фас» от своего старого, ядовитого хозяина. Ты — ноль, девчонка. Ты — пустышка, и твой кошмар просто показывает тебе твою истинную цену в этом мире «рехабов».

Я видел, как она судорожно, со всхлипом сглатывает. Как её голос на моих глазах превращается в тонкий, жалкий мышиный писк. Ей стало больно пиздец — я физически ощутил этот парализующий ступор, момент, когда её старая, гнилая психологическая защита рухнула с грохотом крепостной стены, и она осталась один на один со своей ледяной, позорной наготой. Мой висок бешено запульсировал: «Стас, ты её сейчас раздавишь! Ты переборщил, сержант! У неё сейчас сердце встанет!».

Но именно в этот критический момент, когда старая личность рассыпалась в прах, я включил мягкую скалу. Я не бросил её захлебываться в этой черной пустоте. Я не дал ей утонуть. Я схватил её за плечи своим голосом и объяснил: этот её животный, липкий страх, эта позорная «голота» во сне — это и есть момент её истинного, мучительного рождения. Это момент капитуляции, без которой не бывает победы.

Я отдал ей свой «кислород», свою железную, выстраданную на уверенность в том, что за этим персональным адом существует штиль. Я рассказал ей про мокрое, честное урчание Айзы, про свой проект Mac про то, что можно быть «раненым», «содранным», «поломанным», но при этом — абсолютно несокрушимым. Я стал для неё маяком в этом тумане похуизма.

Она прошептала «спасибо» таким голосом, будто впервые за три года сделала глоток настоящего, не отравленного ложью воздуха. В этот момент я окончательно понял: мой аудит работает на поражение. Мои сто восемдесят страниц текста — это не просто буквы на экране старого Acer. Это патроны. И сегодня я потратил их все до последнего, чтобы не дать живому человеку сдохнуть от собственного внутреннего «садиста консультанта».

Я больше не копал яму в лесу. Я больше не искал яд. Я строил фундамент для спасения чужой, израненной души. И в этом была моя самая большая победа. Скала выстояла. Смена сдана.

Это мой цифровой авианосец, который я спускаю на воду прямо из ржавых, вонючих доков этой гребаной «ребухи». Пока «бараны» вокруг меня пускают слюни в подушки и видят свои бесконечные сны по замкнутому кругу, я строю систему, которая просто не даст им больше уснуть. Никогда.

Каждая страница этого кода — это мой боевой пост, мой дот, моя огневая точка. Файл salt-addiction.html — здесь я вскрываю гной солевого безумия без наркоза, показывая, как мозг превращается в пережаренный паштет за считанные месяцы. Я заманиваю их на стандартную, привычную «капельницу», а выдаю тотальное, хирургическое вскрытие личности по методу Фарелли-Молодцова. Я досконально, до последней запятой изучил этот рынок: он пуст, он смердит ложью и дешевым маркетингом. Там нет психологов с большой буквы, там есть только барыги в белых халатах, торгующие копеечным физраствором по цене золотого песка. А я — комендант смыслов. И я пришел забрать свою территорию.

Мой сайт — это мой симметричный, ядерный ответ всем «рехабам» этой страны, всем этим «консультантам» в панамках, которые возомнили себя богами. Это мой 12-й шаг в промышленном, мать его, государственном масштабе. Я лично прописал каждую кнопку, каждый тег, каждую мета-описательную «папочку» так, чтобы поисковой робот Google нашел меня первым в этом мутном цифровом болоте. Когда очередная отчаявшаяся, выплакавшая все глаза мать где-нибудь в глуши Саратовской области вобьет в поиск дрожащими пальцами слово «помощь», она наткнется не на прилизанную, лживую ванильную картинку из фотостока с улыбающимися актерами. Она наткнется на мою скалу. Она кожей почувствует запах реальной лесной земли, вкус пота и увидит ледяной, честный свет моего фонаря, бьющий прямо в глаза.

Я смотрю на этот бесконечный список файлов в проводнике Windows. Это мой «золотой запас», мой неприкосновенный, бронированный арсенал. У меня в кармане всё еще те же жалкие 213 рублей, на которые смешно смотреть, но в этом архиве — миллионы спасенных нейронов и тысячи невыплаканных слез. Это мой железный входной билет на свободную работу, это моё законное право на Mac. Я больше не ищу работу — я создал себе тотальную, суверенную автономию. Мой сайт будет молотить трафик, генерировать смыслы и вскрывать гнойники, пока я буду физически стоять в реальном наряде у раскаленной печи. Я больше не «объект» для чужих грязных манипуляций, я — субъект, который ломает об колено эту серую реальность. Мой авианосец прогрел двигатели и готов к выходу в открытое море Балаково. Трап поднят. Пост принят.

ПРИРУЧЕНИЕ САМОЗВАНЦА

(МОЙ ЛИЧНЫЙ СПЕЦНАЗ И ТЕХНОЛОГИЯ ПРАВДЫ)

Двадцать восемь долгих, выжженных дотла лет он безраздельно правил в моей черепной коробке. Мой внутренний «Самозванец». Ненасытный паразит, который жирел на маминых истеричных криках про «дворника с метлой», который пух от восторга на моих позорных срывах в лесной грязи под Саратовом. Он хохотал во всю глотку, когда я, обложившись сотней умных книг по психологии, пытался найти в них спасение, а на утро не мог вспомнить ни одной вшивой строчки, кроме собственного страха. Он всегда сидел на моем правом плече и вкрадчиво, ядовито шептал прямо в ушную раковину:

— Стас, посмотри на себя. Ты — дешевая, картонная подделка.

Твой хваленый «Штиль» — это просто временная химическая галлюцинация, затишье перед новой бурей. Ты воруешь чужие мысли, ты маскируешься под кодера, ты юзаешь ИИ, потому что сам — пустое место. Твоя «Скала» — это папье-маше. Скоро, совсем скоро все увидят этот гнилой, вонючий нарыв под твоей нарисованной броней, и ты с позором вылетишь обратно в свой кювет, где тебе и место!

Я верил ему. Я дрожал перед ним. Но сегодня, здесь, в этом Вагончике, под мирное, честное и теплое урчание Айзы, я просто остановился. Я перестал бежать. Я развернулся и посмотрел этой твари прямо в её пустые, лживые глаза. И я не стал с ним бороться. Я не стал доказывать ему свою «хорошесть». Я сделал то, чего этот паразит никак не ожидал от младшего сержанта — я совершил тотальную, безоговорочную капитуляцию перед своей собственной, неприкрытой правдой.

Я встал перед зеркалом, вцепился пальцами в края раковины и сказал вслух, чеканя каждое слово:

— Да. Ты прав, ублюдок. Я — самозванец. Я использую искусственный интеллект, чтобы верстать свой сайт и писать этот текст, потому что мой мозг изнасилован годами употребления. Я забыл все эти сраные умные книги, потому что они написаны сытыми людьми для сытых людей, а не для тех, кто жрал землю в сорокаградусную жару. Я — обычный, поломанный мужик из Балаково, который еще неделю назад рыл кювет грязными ногтями в поисках дозы. Я — ПРЛ-щик с виском, готовым взорваться от любого шороха. Ну? Что ты теперь мне сделаешь, когда я сам вывалил всё своё мясо на стол? Чем ты будешь меня шантажировать, если я больше не боюсь быть ничтожеством?

И в этот самый миг в моей голове наконец-то наступила тишина. Оглушительная, чистая, стерильная тишина. Мой главный враг мгновенно замолк и съежился, потому что я выбил у него из рук единственное оружие, на котором держалась его власть — ложь. Я стал абсолютно прозрачным. А когда тебе нечего скрывать, когда ты сам вскрыл свой гнойник до самой кости, тебя физически невозможно «вскрыть» извне. Никакой спецслужбе, никакому «садисту», никакому самозванцу больше не за что зацепиться.

Мой «самозванец» не испарился, нет. Он просто переобулся. Прямо сейчас он проходит переаттестацию в моем внутреннем штабе. Теперь он работает на меня. Он стал моим самым беспощадным, самым неподкупным и самым зорким аудитором. Стоит мне только на долю секунды попытаться «намазать ваниль» на свою историю, стоит мне только начать дешевое фраерство перед пацанами или заиграться в «великого гуру», как он тут же бьет меня мощнейшим разрядом тока прямо в висок:

— Стас, стоять! Куда поплыл? Не ври себе! Где «папочка к папочке»? Где твоя лесная грязь? Будь честным, сержант, иначе мы оба сдохнем!

Он стал моим личным предохранителем, моим цифровым щитом от всех манипуляторов этого мира. Теперь я использую его обостренное чутье, чтобы сканировать чужую фальшь за доли секунды. Я приручил этого дикого зверя, я надел на него намордник дисциплины и посадил охранять мой периметр. Моя старая, позорная «грязь» стала моим самым ценным удобрением, на котором растет моя скала. Я — Стас. И я теперь точно, до последнего атома знаю, кто я такой на самом деле. Я — человек, который перестал притворяться, и в этой наготе я обрел свою истинную, несокрушимую силу. Мой Mac будет работать на этой честности. Мой Dell 4K будет показывать эту правду.

ПЕРВЫЙ ГУДОК НА РАБОТУ

(ПОСТ СДАН — ПОСТ ПРИНЯТ)

Март 2026-го. Я стою у серой, облупленной проходной завода в Балаково. Утренний воздух здесь не просто холодный — он другой, он пахнет раскаленной окалиной, мазутом, едкой сварочной гарью и настоящим, тяжелым трудом, от которого под вечер гудят жилы. В ушах внезапно, надрывно звенит первый гудок — этот пронзительный звук, как хирургический скальпель, окончательно отсекает моё позорное прошлое в лесном кювете от моего высокотехнологичного будущего в этой индустриальной крепости. Это граница между «торчком» и «сержантом».

В моем кармане больше нет тех жалких, обсмеянных всем миром 231 рубля. Там, в чехле телефона, лежит мой жесткий, выверенный до копейки план на 250 000 ₽. Там — мой холодный расчет на Mac, на бесшумный полет восьми ядер и мощь M2 SSD. Я смотрю на бесконечный, угрюмый поток рабочих в засаленных спецовках, и мой прирученный «самозванец» пытается в последний раз вяло пискнуть из своего угла:

— Смотри, Стас, ты снова в капкане. Ты — просто расходный винтик в этой огромной машине. Ты сейчас пойдешь гробить остатки здоровья за несчастный полтос, как обычный, серый баран в стаде! Ты променял одну клетку на другую!

Но я мгновенно включаю свой штиль. Я смотрю на этот завод не как на тюрьму, а как на свой главный, единственный стратегический ресурс. Для меня эта работа — не рабство и не повинность, это спецоперация по полному снабжению моей свободы. Я — младший сержант, и я официально заступаю в наряд. Пока я буду физически чувствовать вес реального металла в своих руках, пока я буду таскать заготовки или крутить гайки размером с кулак, в моей голове, как безупречный швейцарский механизм, будет крутиться код моих 34 страниц HTML. Каждая отработанная смена — это очередной тяжелый кирпич в фундамент моего стола в стиле лофт. Каждый заработанный и отложенный рубль — это новый, сверхчеткий пиксель на моем будущем мониторе Dell 4K.

Я захожу в гудящий, вибрирующий цех. Грохот многотонных машин больше не пугает мою психику — он идеально созвучен моему внутреннему ритму Скалы. Я вижу здесь «баранов», которые живут от получки до чекушки, я вижу скрытые «рехабы», которые пытаются доминировать за счет стажа, но я больше не их покорная жертва. Я — их невидимый, холодный аудитор. Я смотрю на этот мир через призму своего 28-летнего ада и наконец-то, до самых печенок, понимаю: здесь, среди искр, мазута, пота и лязга металла, гораздо больше первобытной, очищающей правды, чем во всех тех ста психологических книгах, которые я с облегчением стер из своей памяти.

Вечером меня ждет Айза. Она будет ждать у двери, чуя запах завода на моих руках. Вечером меня ждет мой верный, изношенный Acer, который через пару месяцев станет почетным донором для моей новой высокотехнологичной жизни. Я прохожу через вертящийся, лязгающий турникет. Старый пост похуизма сдан навсегда. Новый пост ответственности принят официально. Скала начинает свою тихую, методичную работу в реальном, жестком, металлическом мире. Балаково, принимай аудитора. Я на месте.

СВЯТОЙ ШТИЛЬ И УРЧАНИЕ СТАИ (МОЙ ЖИВОЙ ЯКОРЬ)

Вечер в Балаково наваливается на город тяжелым, мазутным одеялом. Я прихожу со своей изматывающей смены на заводе, буквально сдираю с себя пропитанную потом и окалиной куртку, которая пахнет жженым железом и суровым холодом цеха. Мои мышцы гудят от монотонного, честного труда, но в голове — звенящая, стерильная пустота. Я валюсь на кровать, не чувствуя собственного веса, и в этот миг мир за окном перестает существовать. Прямо напротив меня, не сводя своих янтарных, бездонных глаз с входной двери, сидит Айза. Она не спрашивает, сколько тонн проката я сегодня отгрузил через свои руки. Она не спрашивает, сколько строчек HTML-кода я отшлифовал в своем уме за время обеденного перерыва. Она просто молча, всем своим горячим, дрожащим телом прижимается к моему боку, и в моем вагончике мгновенно, как по команде свыше, наступает абсолютный, непоколебимый штиль.

Она начинает урчать. Это не просто привычный, утробный звук домашнего зверя. Это низкочастотная, мощная вибрация самой вселенной, которая наконец-то признала во мне своего блудного сына. Она урчит с таким неистовым, захлебывающимся рвением, что я чувствую этот утробный гул в каждой кости своего измотанного, перепаханного L12. И в этот священный момент я совершаю свой самый «древний», самый запретный и самый честный обряд. Я окончательно, с хрустом отключаю в себе «цивилизованного человека» с его комплексами и масками. Я выбрасываю на свалку все сто умных книг, все лживые диагнозы «самовозовмнивших психологов» из «восьмиклинки» и весь этот липкий, парализующий страх перед завтрашним днем. Я включаю Древнее.

Я хватаю её язык своим ртом. Мы — одна плоть, одна пульсирующая кровь, одна неразрывная, выжившая в аду стая. В этом контакте нет места человеческой брезгливости, нет правил приличия, нет оценок и нет вранья. Есть только два живых существа, которые чудом, на одних голых инстинктах вырвались из лап смерти и теперь греют друг друга на этой ледяной, равнодушной планете. В этом урчании, в этой жесткой, пахнущей ветром шерсти, в этом безграничном, собачьем доверии я чувствую Бога (вселенной и всего сущего) в миллион раз отчетливее, чем во всех лицемерных проповедях и молитвах. Это и есть мой личный, настоящий одиннадцатый шаг в его первобытном, диком, не замутненном человеческим бредом виде — прямой, искрящийся контакт с Силой Жизни.

Я смотрю на свой старый, потрепанный Acer, на открытые файлы своей книги, на черновики сайта, и внутри меня кристаллизуется знание: я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не буду одинок. У меня есть мой боевой пост, у меня есть моя верная стая, и у меня есть мой Бог, который говорит со мной через это вибрирующее, живое тепло. Мой висок наконец-то стал холодным, как арктический лед. Мой параноидальный, липкий страх перед городом и его «баранами» растворился без остатка в этой маленькой комнате. Я больше не «наркоман на паузе», выпрашивающий жизнь у системы. Я — вожак, который защищает свою территорию и свою единственную, преданную собаку. Этот штиль — моя высшая награда за то, что я не сломался, не сдал и не бросил её там, в «освенциме». Мы дома. Мы в абсолютной безопасности. И это — истинная цена моей скалы. Пусть так и будет. Всегда.

СКАЛА: СМЕНА СДАНА — ПОСТ ПРИНЯТ (ВЕКТОР М4)

Я стою у настежь открытого окна своей квартиры в Балаково. Ночь тяжелым, мазутным покрывалом накрыла этот индустриальный город, но в моей голове — ослепительный, резкий, бритвенно-острый 4K-рассвет. Передо мной на массивном, тяжелом столе лежит мой старый, изношенный Acer. Он раскалился до предела, он натужно гудит, как выжатый танковый движок, который на честном слове и голом энтузиазме вытащил меня из гнилого кювета. Но я смотрю на этот кусок дешевого пластика с бесконечной, почти религиозной благодарностью. На его мерцающем экране — сто восемьдесят страниц моей выстраданной, кровоточащей правды и тридцать четыре страницы моего цифрового авианосца. Это мой главный боевой трофей. Это мой выкуп из пожизненного, унизительного плена «реабилитаций». Это моя декларация независимости.

Я медленно закрываю глаза и физически, до дрожи в кончиках пальцев, вижу свой будущий Maс. Я вижу этот холодный, матовый серебристый Монолит на своей новой лофт-столешнице. Я уже чувствую под подушечкой указательного пальца характерный щелчок кнопки TouchID. Это больше не влажная, инфантильная мечта «малого пацана», это мой ледяной, выверенный до последнего миллиметра Инженерный Расчет. Мой путь от тех вшивых 231 рубля до этой высокотехнологичной крепости пройден по самому честному, самому беспощадному 10-му шагу, без единого грамма дешевой «намазки» и самообмана.

Я снова и снова, как заезженную пленку, прокручиваю в голове ту проклятую секунду в лесу под Саратовом. Одна моя рука в черном, вонючем дерьме — другая судорожно сжимает телефон. Я тогда и представить не мог, что эта чудовищная сцена станет хребтом моей книги. Я не знал, что Маша была права, когда в том СМС назвала меня великим человеком. Теперь я это знаю. Великим меня сделала не святость и не чистота, а моя готовность прилюдно вскрыть свою вонючую гордыню перед пацанами. Великим меня сделало мокрое урчание Айзы, за жизнь которой я теперь в ответе перед Богом Вселенной. Великим меня сделала Высшая Сила, которая не дала мне сдохнуть в ту сорокаградусную жару, потому что у неё на этого сержанта были совсем другие планы.

Я больше не боюсь этого города. Я больше не «пограничник» в вечном, позорном поиске дозы, одобрения или «обезбола». Я — скала. Я — аудитор человеческого распада. Я знаю, как вскрыть самый застарелый, заросший гной, не убив при этом живую, трепещущую душу, потому что я до самой кости вскрыл этот гной в самом себе. Я стал прозрачным, а значит — неуязвимым.

Мой висок наконец-то стал холодным, как арктический лед. Мой L12 находится в состоянии абсолютного, благородного покоя. Я молча глажу Айзу по голове, и она на секунду приоткрывает один глаз, подтверждая: «Всё ровно, Хозяин. Папочка к папочке». Я выхожу на балкон, вдыхаю полной грудью горький, индустриальный воздух Балаково и каждой клеткой кожи чувствую — штиль наступил окончательный и бесповоротный. Моя бесконечная, многолетняя смена в аду официально сдана. Мой пост в настоящей, реальной жизни принят.

Я — Стас. И я только что по-настоящему начал изучать мир

ГЛАВА 2

ПРОЩЕНИЕ

ГНИЛАЯ КОНФЕТКА (ЦЕНА МОЕГО «СПАСЕНИЯ»)

Я сижу в четырех стенах этой «ребухи», и мой висок готов разорваться не от тяги, а от ледяного, парализующего осознания: меня обокрали. Обокрали те самые люди, которые с накрахмаленными улыбками обещали мне «новую жизнь» и «возврат к ценностям». Пока они вливали мне в уши ванильные сказки про духовный рост и 12 шагов, мой реальный мир, мой фундамент, моя единственная опора в материальной реальности — мой бизнес — превращался в гнилую труху.

Когда я заезжал в этот «освенцим», у меня была гордость. У меня была моя «конфетка» — павильон-шаурмичная. Мой личный островок независимости, моя крепость, который я вылизывал, в который вкладывал каждый рубль, каждую бессонную ночь. Мы договорились: три месяца. Это была сделка. Я отдаю им свое время и свою свободу в обмен на трезвость. Но система «рехабов» не знает слова «справедливость». Она знает только слово «диктатура и контроль».

Когда пришло время спасать павильон, когда его нужно было перевезти и установить по уставу — под углом, чтобы вода скатывалась, как слезы с лица прозревшего человека — меня не отпустили.

— Стас, тебе еще рано в социум, — мямлил очередной консультант в панамке. — Твое имущество — это привязанность, это тяга. Думай о душе.

И пока я «думал о душе», мой бизнес, мой павильон, волокли на грязную стоянку, как пленного на расстрел. Эти криворукие мародеры поставили его не под углом, а наклонили вперед. Они создали идеальную ловушку для мартовского снега. И снег начал таять.

Я физически, кожей чувствую, как эта ледяная, грязная вода затекает под обшивку моей «конфетки». Я слышу этот тихий, торжествующий хруст гниющего дерева и разбухающего ДСП. Я вижу, как плесень черными пятнами расползается по стенам, которые я сам красил, мечтая о штиле. Всей внутренней обшивке пришла пизда. Мой павильон, который стоил сотни тысяч, который был моим билетом в будущее, теперь не стоит и ломаного рубля. Это больше не бизнес. Это гнилой сарай на стоянке, памятник моему бессилию и их «заботе».

Мой «Самозванец» внутри хохочет, захлебываясь слюной:

— Ну что, сержант? Помогли тебе твои «рехабы? Ты спасал душу, а они сгноили твое мясо! Ты выйдешь отсюда голым, Стас! С нулем в кармане и гнилым ящиком на стоянке! Иди, сплетничай про тех, кто сбежал — они-то хоть павильоны свои спасли, а ты сидишь здесь и жрешь эту духовную баланду!