Тайна Красного моря

Людмила Крагель

Тайна Красного моря

Глава 1

«Гори оно всё синим пламенем, или как две подруги потеряли рассудок»

Последний звонок отзвенел в пятницу в час дня.

В час пятнадцать Милана Светлова сидела в учительской, смотрела в одну точку и не моргала. Перед ней стояла кружка с чаем, лежала стопка незаполненных журналов и записка от завуча: «Милана Сергеевна, не забудьте сдать годовые отчёты в трёх экземплярах, характеристики на выпускников, тематическое планирование на следующий год и ведомости по внеурочке».

Следующий год.

Милана взяла записку, аккуратно сложила её вчетверо, ещё раз вчетверо, и положила под кружку с холодным чаем. Это был её способ сказать миру всё, что она о нём думает, оставаясь при этом интеллигентным человеком.

За окном орали дети — счастливые, свободные, с шариками и мороженым. Милана смотрела на них с тихой белой завистью.

Дверь учительской распахнулась так, будто в неё въехали с разбегу.

— Милка! — Соня Громова стояла на пороге, растрёпанная, с телефоном в одной руке и кофтой в другой, с видом человека, только что получившего послание от высших сил. — Милка, не говори ничего. Просто слушай.

— Соня, я ничего не говорю.

— Египет, — сказала Соня. — Хургада. Вылет послезавтра. Горящий. Двадцать две тысячи с перелётом и всем включено. Я уже почти нажала «купить».

Милана посмотрела на неё. Потом на записку под кружкой. Потом снова на Соню.

— Нажимай, — сказала она.

Соня нажала.

Следующие тридцать шесть часов Милана вспоминала потом как страшный сон с элементами производственной трагедии.

Выяснилось, что загранпаспорт лежит там, где она его «точно оставила» — то есть нигде. Он был найден поздно вечером в кармане зимнего пальто вместе с засохшей мандариновой долькой и чеком из супермаркета от ноября позапрошлого года. Выяснилось также, что купальник у Милы ровно один — практичный чёрный, ещё студенческих времён, — и что «ехать в Египет с одним купальником» Соня считала примерно тем же, что «выйти на сцену Большого театра в валенках».

Они поехали в торговый центр в десять вечера.

— Вот этот, — говорила Соня, кидая в корзину вещи с такой скоростью, будто магазин вот-вот закроется навсегда. — И вот этот. И сарафан. И шляпу. Мила, ну возьми шляпу, ты же в Египте, не в Урюпинске.

— Соня, я учитель литературы, а не блогер.

— Учителя литературы тоже имеют право на шляпу. Флобер бы одобрил.

Милана взяла шляпу.

Крем от солнца они забыли. Вспомнили в аэропорту. Купили там же за втрое дороже. Соня сказала, что это называется «туристический налог на беспечность», и совершенно не расстроилась.

Самолёт вылетел по расписанию — что само по себе было маленьким чудом.

Соня уснула ещё на взлёте, уткнувшись в плечо Миланы и тихонько сопя с видом абсолютно довольного жизнью существа. Милана не спала. Она смотрела в иллюминатор на темноту внизу, на редкие огни где-то далеко, и чувствовала, как учебный год медленно, нехотя отпускает её — как будто кто-то разжимал кулак, в котором она просидела последние девять месяцев.

Тридцать два ребёнка. Двести семьдесят тетрадей в четверть. Родительские собрания, где на неё смотрели с тем особым выражением, которое можно описать как «вы, конечно, молодой специалист, но мой Артём — это особый случай». Методические объединения. Открытые уроки. Журналы в электронном виде и журналы в бумажном виде, и никто так и не объяснил, зачем оба одновременно.

Но сейчас — тихо. Только гул двигателей и сопящая Соня.

Милана прикрыла глаза.

И почти сразу — как это бывает на границе сна — увидела воду. Очень синюю, очень прозрачную. И что-то золотое глубоко внизу, далеко, почти неразличимо — как искра.

Она открыла глаза.

За иллюминатором была ночь.

-Просто устала, — сказала она себе. Просто девять месяцев без нормального сна.

Хургада встретила их в половину шестого утра жарой, запахом моря и специй, гортанными объявлениями по громкой связи и пёстрой толпой, в которой смешались туристы двадцати национальностей с чемоданами всех цветов радуги.

Соня немедленно проснулась и сразу же вошла в режим, который Милана про себя называла «Соня-на-максимуме»: крутила головой на триста шестьдесят градусов, успевала читать таблички, фотографировать пальмы в кадках и одновременно тащить свой чемодан, громко рассуждая о том, хорошо ли кормят в их отеле.

Милана шла рядом и улыбалась.

Она не замечала, как на неё смотрят.

Она никогда не замечала — в этом было что-то обезоруживающее и немного невероятное, потому что не заметить Милану Светлову было примерно так же сложно, как не заметить солнце, которое вдруг зашло в комнату и остановилось посередине.

Она была высокой — не модельно-вызывающе, а легко, как будто так и надо. Тёмные волосы собраны наспех, несколько прядей выбились и падали вдоль щеки. Лицо — из тех, что не поддаются быстрому описанию: не кукольная красота журнальных обложек, а что-то живое, тёплое и одновременно неуловимое — как будто художник рисовал не с натуры, а по памяти что-то очень важное. Глаза — серо-зелёные, с золотистыми искрами у зрачков, странного оттенка, который в разном освещении менялся, как цвет морской воды.

Но главным было не это.

Главным был свет — какой-то внутренний, необъяснимый, который она сама в себе не видела и в который не поверила бы, скажи ей кто-нибудь. Не кокетство, не игра — просто свечение, как у старых икон, когда долго смотришь. Мужчины чувствовали его раньше, чем успевали понять, что именно происходит. Они оборачивались — все: молодые и пожилые, женатые и нет, флиртующие и принципиально равнодушные к чужим женщинам. Оборачивались и смотрели — не нагло, не навязчиво, а так, как смотрят на что-то, о чём потом долго не могут вспомнить точно, но не могут и забыть.

Милана в это время, как правило, искала в сумке ключи или читала что-нибудь на ходу.

Сейчас она искала ваучер на трансфер.

— Нашла? — крикнула Соня из толпы.

— Ищу.

— Посмотри в кармане с молнией.

— Там крем от солнца.

— А в боковом?

— Там паспорт и мандариновая долька.

— Какая долька?!

— Долгая история, — сказала Милана и наконец извлекла ваучер из-под блокнота с конспектами уроков, который она, по въевшейся привычке, взяла даже в отпуск.

Соня посмотрела на блокнот с выражением человека, готового произнести педагогическую речь.

— Не начинай, — сказала Милана.

— Я молчу, — сказала Соня. — Я просто смотрю.

— Это хуже.

Автобус до отеля ехал вдоль моря.

Милана прислонилась лбом к стеклу и смотрела на воду. Красное море в ранних утренних лучах было неправдоподобно синим — почти нереальным, слишком насыщенным, как будто кто-то выкрутил яркость на максимум. Вдоль берега тянулись отели, пальмы, припаркованные где попало мотороллеры.

Хорошо, подумала Милана. Просто хорошо. Две недели. Море. Никаких журналов.

Она закрыла глаза.

И снова — на долю секунды — почувствовала что-то. Не увидела, не услышала. Просто ощущение: чей-то взгляд. Тяжёлый, внимательный, очень спокойный — не взгляд туриста в автобусе. Что-то другое. Что-то, у чего нет имени.

Она открыла глаза и обернулась.

Сзади дремал пожилой немец с панамой на лице. Рядом с ним — молодая пара с одинаковыми рюкзаками. Больше никого.

— Ты чего? — спросила Соня.

— Ничего, — сказала Милана. — Показалось.

За окном сияло море.

Глава 2

"Марко, море и необъяснимое"

Отель оказался именно таким, каким бывают египетские отели категории «всё включено» — то есть громким, пёстрым, неумеренно украшенным пальмами в кадках и работниками ресепшена с улыбками такой профессиональной лучезарности, что хотелось носить солнечные очки в помещении.

Номер был большой, с балконом и видом на море.

Соня вышла на балкон, посмотрела на бирюзовую полосу воды на горизонте, глубоко вдохнула тёплый солёный воздух — и сказала:

— Милка. Я приняла решение.

— Какое? — Милана разбирала чемодан.

— Я не думаю об учениках две недели. Вообще. Если мне приснится Дима Козлов с его невыученным стихотворением — я встану, выпью воды и скажу себе: ты в Египте, Козлова нет, всё хорошо.

— Разумно.

— И ты тоже не думаешь.

— Я не думаю.

— У тебя в чемодане конспекты.

Пауза.

— Это на всякий случай, — сказала Милана.

Соня закрыла глаза с видом человека, которому выпало тяжёлое испытание.

Первый день прошёл в блаженном ничегонеделании, которое поначалу давалось с трудом — как всегда бывает, когда человек, девять месяцев живший в режиме «срочно-важно-вчера», вдруг оказывается в шезлонге с коктейлем и обнаруживает, что делать совершенно нечего и это, оказывается, и есть цель.

Милана лежала у бассейна, смотрела в небо — синее, без единого облака, безмятежное, как чистая страница — и постепенно чувствовала, как где-то внутри разжимается какая-то очень давно сжатая пружина. Хорошо. Тихо. Тепло.

Соня исчезла в направлении бара и вернулась с двумя яркими коктейлями и новостью.

— В соседнем номере итальянцы, — сообщила она, вручая Милане стакан с чем-то оранжевым и садясь рядом с видом человека, у которого уже есть план. — Я слышала через стену. Точно итальянцы. Я узнала итальянский.

— Ты не знаешь итальянский.

— Я знаю, что это итальянский. Это разные вещи.

Милана отпила коктейль. Он был сладким, холодным и вызывающе безответственным — именно таким, каким должен быть первый коктейль отпуска.

— Соня, — сказала она, — мы приехали отдыхать.

— Я и отдыхаю, — невозмутимо ответила Соня. — Просто в процессе изучаю культурный контекст.

Марко Риццо появился на следующее утро у шведского стола с видом человека, для которого завтрак — это ритуал, требующий полной концентрации.

Это был классический итальянец с рекламной открытки: высокий, смуглый, с тёмными кудрями, в белой льняной рубашке, с руками, привыкшими что-то объяснять в воздухе.

Лет тридцати двух. Улыбка — широкая, немного удивлённая, как будто мир ежедневно преподносил ему что-то восхитительное и он каждый раз искренне радовался.

Соня увидела его от входа в ресторан.

Остановилась.

Взяла тарелку.

Подошла к стойке с круассанами, которая находилась ровно рядом с тем местом, где он раздумывал над омлетом.

— Buongiorno, — сказала Соня с ударением на первый слог.

Марко поднял глаза, увидел её и улыбнулся так, как улыбаются люди, которым жизнь нравится в принципе.

— Buongiorno! — ответил он с ударением на второй, как и положено. — Sei russa?

Соня посмотрела на него.

Он посмотрел на неё.

— Да, — сказала Соня по-русски. — Русская. Из Омска.

— Omsk! — обрадовался Марко так искренне, будто Омск был его любимым городом. — Bellissimo!

Он явно понятия не имел, где находится Омск. Но это не имело ни малейшего значения.

Соня взяла круассан, который не собиралась брать, Марко взял омлет, который уже взял, и они разошлись в разные стороны с видом двух людей, которые только что договорились о чём-то важном, хотя не сказали друг другу ничего конкретного.

Милана наблюдала эту сцену от столика у окна.

— Ну? — спросила она, когда Соня вернулась с круассаном и совершенно другим выражением лица.

— Он архитектор, — сообщила Соня.

— Ты это поняла за тридцать секунд?

— Нет, я это загуглила пока шла. Он вчера у бассейна что-то чертил в блокноте, я подсмотрела.

— Соня.

— Что? Я просто внимательная.

День второй прошёл по следующей программе: Милана читала у моря, Соня «случайно» оказывалась там, где был Марко, примерно каждые сорок минут.

У бассейна они столкнулись у лежаков. Марко что-то сказал по-итальянски и показал на воду. Соня кивнула. Оба засмеялись. Над чем — неизвестно.

В баре он взял апероль, она взяла то же самое, попробовала, скривилась. Он засмеялся, взял её стакан, попробовал, добавил что-то из маленькой бутылочки, вернул. Она попробовала снова. Подняла большой палец. Он расцвёл.

Весь этот роман происходил практически без единого понятного слова.

Вечером Соня сидела на балконе с телефоном и осваивала дуолинго — итальянский, разумеется.

— «Io mi chiamo Sonya», — произносила она вполголоса. — «Ho ventotto anni». Мил, как по-итальянски «ты невероятно красивый»?

— Не знаю, — отозвалась Милана из комнаты.

— Гугл говорит «sei incredibilmente bello». Как думаешь, не слишком прямолинейно?

— Соня, вы не можете поговорить нормально.

— Нормально — это скучно. — Соня помолчала. — Sei incredibilmente bello, — повторила она задумчиво, как будто пробовала слова на вкус. — Звучит красиво, правда? Даже если он не поймёт — звучит красиво.

Милана вышла на балкон и встала рядом.

Внизу синело море — вечернее, тёмное, с золотой дорожкой от фонарей вдоль набережной. Тёплый ветер. Где-то в ресторане тихо играла музыка.

Хорошо, снова подумала Милана. Просто хорошо.

И вот тогда — она увидела его.

Он стоял у края набережной, там, где заканчивался свет фонарей и начинался сумрак. Чуть в стороне от гуляющих туристов — как будто намеренно, как будто толпа была не его стихией. Тёмные волосы, лёгкая белая рубашка, смуглая кожа. Он не смотрел на море.

Он смотрел наверх. На балкон. На неё.

Не нагло — в этом взгляде не было ничего курортно-охотничьего, ничего пошлого. Просто смотрел. Спокойно и очень внимательно — как смотрят на что-то, что наконец-то нашли после долгих поисков.

Милана замерла.

Что-то в этом взгляде было неправильным. Не пугающим — нет. Просто... не отсюда. Как будто этот человек существовал в другом времени и только по какой-то причине оказался здесь, на этой набережной, в этот вечер.

— Мил, ты чего застыла? — Соня подняла голову от телефона.

— Вон там, — тихо сказала Милана. — У фонаря. Видишь мужчину?

Соня посмотрела.

— Где? Там старичок с собачкой и две тётки с мороженым.

Милана снова посмотрела вниз.

Набережная. Фонари. Старичок с собачкой. Две женщины с мороженым.

Никого больше.

— Показалось, — сказала она.

Но голос получился не совсем уверенным.

Ночью ей приснилась вода.

Очень синяя, очень прозрачная — такая, что сквозь неё было видно дно, выложенное чем-то золотым. Она плыла вниз — не падала, именно плыла, легко и без усилий, — и откуда-то снизу шёл свет. Тёплый, живой, как от огня.

И голос — низкий, спокойный, на языке, которого она не знала и понимала каждое слово:

«Ты пришла».

Милана проснулась в четыре утра.

За окном шумело море.

Она долго лежала и смотрела в потолок, и сердце билось чуть быстрее, чем нужно, и было ощущение — совершенно иррациональное, — что кто-то только что произнёс её имя.

-Показалось, — снова сказала она себе.

Перевернулась на другой бок.

Закрыла глаза.

Море шумело и шумело за окном — ровно, терпеливо, как будто оно никуда не торопилось. Как будто оно ждало.

Глава 3

«Культурный обмен, старый торговец и тот, кого нет»

На третий день Соня окончательно освоила дуолинго до уровня «могу сказать, что у меня есть яблоко и я иду в библиотеку» и решила, что этого вполне достаточно для полноценного романа.

— Языковой барьер — это миф, — заявила она за завтраком, намазывая круассан джемом с видом человека, сделавшего важное научное открытие. — Главное — интонация и уверенность.

— И что ты ему сказала с интонацией и уверенностью? — спросила Милана.

— Я сказала «buongiorno, come stai» и он ответил целых три предложения. Я кивала.

— Ты поняла хоть слово?

Соня помолчала.

— Я поняла «bene». Это «хорошо». Он хорошо. Я хорошо. Мы оба хорошо. — Она откусила круассан. — Чем не диалог?

Милана посмотрела на неё с той смесью нежности и лёгкого отчаяния, которая за годы дружбы стала её основным выражением лица в присутствии Сони.

После завтрака Марко возник у бассейна с блокнотом и карандашом — он действительно что-то чертил, сосредоточенно и с удовольствием, как человек, у которого работа и призвание давно стали одним и тем же.

Соня появилась рядом с книгой — томик она взяла для вида, это было очевидно всем, включая, кажется, Марко.

Он показал ей блокнот. Там был набросок — что-то похожее на арку с орнаментом, лёгкое и воздушное.

— Bellissimo, — сказала Соня, применив на практике первое из выученных слов.

Марко расцвёл. Сказал что-то длинное, показал на отель, на небо, на орнамент, снова на небо.

Соня смотрела внимательно, кивала в нужных местах — или в ненужных, поди разбери — и достала телефон.

Гугл-переводчик. Она написала по-русски: «Ты очень талантливый» — и протянула ему экран.

Марко прочитал. Перевод гласил: «Вы очень одарённый» — что было в целом верно, хотя и несколько официально.

Он улыбнулся, взял телефон, написал что-то по-итальянски и показал Соне.

Переводчик выдал: «Твои волосы похожи на закат над Тосканой».

Соня уставилась в экран.

Потом подняла глаза на Марко.

Он смотрел на неё совершенно серьёзно — для итальянца, впрочем, это тоже могло быть просто вежливостью, кто знает.

— Милка, — позвала Соня, не отрывая взгляда от Марко.

Милана подняла голову от книги.

— Он говорит, мои волосы похожи на закат над Тосканой.

— Красиво.

— Это комплимент или он просто архитектор и смотрит на всё с точки зрения цвета?

— Соня, — сказала Милана терпеливо, — это комплимент.

Соня посмотрела на телефон. Потом написала что-то, старательно тыкая в буквы. Протянула Марко.

Он прочитал. На лице промелькнуло лёгкое замешательство — видимо, переводчик снова проявил творческую инициативу.

— Что ты написала? — спросила Милана.

— «Ты тоже очень красивый, как Рим». — Соня помолчала. — Переводчик, кажется, написал что-то про Колизей.

Марко засмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Соня засмеялась тоже. Они смеялись вместе над тем, что переводчик сравнил его с древними руинами, и это было, пожалуй, лучшим началом для чего угодно.

Милана улыбнулась и вернулась к книге.

После обеда они отправились на набережную — Соня хотела в сувенирные лавки, Милана хотела просто идти и смотреть, что само по себе было непозволительной роскошью в обычной жизни.

Набережная жила своей шумной, пёстрой, совершенно не озабоченной ничьим покоем жизнью. Торговцы зазывали с такой энергией, будто участвовали в соревновании. Запах специй мешался с запахом моря и кофе. Кошки — египетские, тощие и достойные — сидели на парапете и смотрели на всё происходящее с философским безразличием.

Соня немедленно ввязалась в торг за расписную вазу, которая ей была абсолютно не нужна.

— Сколько? — спросила она продавца.

— Для вас, мадам, специальная цена, — сказал продавец по-русски с таким акцентом, что слово «специальная» заняло, кажется, четыре секунды. — Восемьсот фунтов.

— Двести, — сказала Соня.

Продавец схватился за сердце.

— Мадам, это антиквариат!

— Я вижу штрих-код на дне.

Они сошлись на трёхстах пятидесяти. Соня была счастлива. Продавец тоже — просто не показывал вида.

Милана шла рядом и смотрела по сторонам, и всё было хорошо, солнечно и немного сонно от жары — пока они не дошли до маленькой лавки в конце ряда.

Лавка была старая — не туристически-декоративно старая, а по-настоящему: тёмное дерево полок, запах ладана и чего-то ещё, древнего, пыльного, неназываемого. На полках теснились статуэтки, амулеты, папирусы, фигурки богов — Анубис смотрел пустыми глазами, Хатхор улыбалась загадочно и чуть устало, как улыбаются те, кто знает слишком много.

Старик за прилавком дремал в кресле.

Лет ему было столько, что возраст уже не имел значения. Такие лица перестают меняться где-то после семидесяти и остаются просто очень старыми — как древние скалы, обточенные ветром.

Соня потянула Милану внутрь — её интересовали браслеты на крючках у входа.

Старик открыл глаза.

И посмотрел на Милану.

Милана этого почти не заметила — она разглядывала папирус с изображением ладьи Ра. Но старик смотрел, и что-то в этом взгляде было не таким, как у других. Он медленно выпрямился в кресле. Потом встал — с трудом, опираясь на подлокотник. И сказал что-то по-арабски — тихо, почти про себя.

— Что он говорит? — шепнула Соня, которая заметила.

— Не знаю, — так же тихо ответила Милана.

Старик вышел из-за прилавка. Подошёл к Милане — медленно, осторожно, как подходят к чему-то, во что боятся не поверить. Посмотрел на неё снизу вверх — он был маленький, высохший, с руками в прожилках, как старое дерево.

И вдруг — поклонился.

Не туристически, не вежливо. По-настоящему — низко, с закрытыми глазами.

— Хм, — сказала Соня.

Милана стояла растерянно.

— Простите, — сказала она по-русски, потом по-английски: — Sorry, I think you've confused me with someone.

Старик поднял голову. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом что-то сказал — и в этот раз одно слово было отчётливым, не арабским, а египетским, древним — Милана не знала этого языка, но слово почему-то отозвалось где-то внутри, как струна.

Потом он повернулся, достал из-под прилавка что-то завёрнутое в ткань, протянул Милане.

Внутри был маленький амулет — голубой скарабей на тонкой цепочке, фаянс, старый.

Милана покачала головой.

— Нет, я не могу это принять, скажите сколько стоит и я куплю!

Старик сложил её руки вокруг амулета и сказал по-арабски что-то короткое и очень твёрдое. Потом добавил по-английски — медленно, с усилием, как человек, достающий слова из глубины:

— Not for sale. For you. You must take.

— Почему? — спросила Милана.

Он посмотрел на неё.

— Because you are already called, — сказал он тихо. — Long ago.

Пауза.

— Мил, — сказала Соня шёпотом, — мне немного не по себе.

— Мне тоже, — призналась Милана.

Они вышли на солнце. Милана сжимала амулет в кулаке — прохладный, гладкий, с тонким рисунком крыльев. Она хотела выбросить, вернуть, отдать первому встречному. Но пальцы не разжимались.

Незнакомца она увидела через час.

Они с Соней сидели в кафе на набережной — пили холодный кофе, Соня рассказывала про Марко и переводчик, и это было смешно и хорошо, и Милана уже почти забыла про старика.

Почти.

Она подняла глаза — просто так, без причины — и увидела его по другую сторону улицы.

Он стоял у парапета над морем. Смуглый, темноволосый, в светлой рубашке. Стоял совершенно неподвижно среди движущейся пёстрой толпы — как камень в реке. И смотрел на неё.

Глаза тёмные — почти чёрные, такие глубокие, что казалось, смотришь не в глаза, а куда-то гораздо дальше. В этом лице было что-то неуловимо нездешнее — не египетское, не европейское, не определяемое никакой современной географией. Просто другое. Древнее. Как будто время, которое меняет всех, этого человека не тронуло — только обошло стороной, пожав плечами.

Он не улыбался. Не делал никаких жестов. Просто смотрел — спокойно и с такой абсолютной уверенностью, как будто имел на это право. Как будто смотрел не первый день. И не первый год.

— Соня, — сказала Милана, не отводя взгляда. — Вон там, у парапета. Мужчина в белой рубашке. Ты его видишь?

Соня обернулась.

— Где? Там дедушка с собачкой и...

Милана моргнула.

Его не было.

Пустой парапет. Дедушка с собачкой. Туристы. Кошка.

— Показалось, — сказала Милана в третий раз за два дня.

Соня посмотрела на неё с чертовщинкой в глазах, но на этот раз без смеха.

— Милка, — сказала она медленно. — Тебе уже второй раз кажется одно и то же.

— Усталость.

— Ты спала десять часов.

— Акклиматизация.

— Мы уже третий день здесь.

Милана открыла кулак. Голубой скарабей лежал на ладони и смотрел крошечными фаянсовыми глазами куда-то вдаль — туда, где за набережной синело и блестело море.

Because you are already called, — сказал старик.

Long ago.

— Пойдём, — сказала Милана, убирая амулет в карман. — Ещё коктейль хочешь?

— Хочу, — сказала Соня, не сводя с неё глаз. — Но разговор мы ещё не закончили.

— Закончили, — сказала Милана твёрдо.

Соня промолчала.

Но чертовщинка в глазах стала другой — серьёзнее, внимательнее. Она умела быть смешной и лёгкой, Соня Громова. Но она умела и чувствовать — когда что-то странное происходит рядом с человеком, которого любишь.