Монеты с того света, или За всё нужно платить

— Когда ты злишься, ты становишься ещё красивее, — продолжая зубоскалить, пропел парень.

— А ты извращенец, — не осталась я в долгу.

— Откуда ты знаешь? — выпучил он глаза в притворном испуге и захохотал.

Подружка, наблюдавшая за нашей перебранкой с заднего сиденья, отвернувшись, обиженно засопела. Я чувствовала себя свиньёй.

— Ань, ты чего? — спросила я, повернувшись к ней.

Ответить мне она не успела, так как у меня зазвонил мобильный и, нажав громкую связь, я жестом показала всем молчать.

— Санёк, что случилось? До Ани дозвониться не могу. Позвонил в Брянск, там какой-то переполох. Никто ничего толком объяснить не может. Говорят, что с Валентином что-то случилось.

— Стас, Анька со мной. Мы в морг едем на опознание. Ане менты звонили, сказали, что Вальку убили.

— Что за чёрт? Как убили? Кто?

— Да не знаю я ничего. Мы только едем туда, — проговорила я.

— Ладно, я сейчас на Тульской по делам. Говори адрес, я через пятнадцать минут освобожусь и сразу приеду, — последовал ответ.

Я продиктовала адрес, и мы договорились встретиться возле морга.

— Кто это был? — спросил Александр, выезжая на дорогу.

— Стас. Мы с ним в одном детдоме были.

— Ты детдомовская? — с недоверием уточнил он, поворачиваясь ко мне.

— На дорогу смотри, а то в морг мы уже как трупы попадём.

— Шура, не говори так! — шикнула на меня Анька.

— Анна, а вы тоже из детского дома? — не унимался наш водитель.

— Да, мы все из одного. Валька тоже с нами вырос, а теперь вот оно как получилось, — всхлипнула подруга и отвернулась.

Оставшуюся дорогу до морга мы ехали молча. Остановив машину возле морга, Александр вышел и закурил, стоя рядом с авто.

— Дай и мне тоже, — попросила я, обойдя машину.

— Курить вредно, — протягивая мне сигарету, поучал меня умник.

— Ну вот и не кури, — не осталась я в долгу.

Пока мы препирались, рядом с моргом остановились две полицейские машины, но, как выяснилось, не по нашу душу. Заблокировав зад и перед машины, припаркованной неподалёку от нас, полицейские долго мурыжили водителя, потом, пересадив его в свою машину, уехали.

Меня происходящее неподалёку жутко заинтересовало, и я решила подойти поближе, взглянуть, что за машина привлекла внимание Александра. То, что это он вызвал наряд, я знала наверняка, так как слышала его разговор по телефону. Но значения этому тогда не придала.

Каково же было моё удивление, когда я увидела уже знакомый мне мерседес. В том, что это та самая машина, что караулила меня на Каширской, я не сомневалась. Характерная вмятина на капоте была тому подтверждением. Только в этот раз номерные знаки оказались чистыми, и значился на них тульский регион.

Интересно девки пляшут… Значит, не поверил мне «Красный», решил покататься следом. Занятно.

Я вернулась назад к курящему у своей машины Александру. А чуть позже подъехавший эвакуатор забрал машину «моего ночного гостя». Сашка при этом довольно ухмылялся.

— Ну и чего ты скалишься? — не выдержала я.

— Любуюсь, как нашего сопровождающего спровадили. А вёл он нас от самого Обнинска. Я сначала подумал, что за мной. Но нет, товарищ был по твою душу… Что скажешь?

— Не знаю, о чём ты, — задумчиво буркнула я.

А в голове стала гонять, видела ли я эту машину по дороге в Обнинск или нет. Блин, даже если и ехал этот тип за мной, я на него просто не обратила внимания. То, что это «Красный», — сто процентов, а вот почему его забрали, это интересный вопрос. Он что, преступник? Конечно преступник, порядочные люди ночью по чужим квартирам не шастают.

То ли я озябла, то ли разнервничалась, но меня начало потряхивать, а зубы выбивали дробь. Александр подошёл сзади и, расстегнув свою куртку, обнял меня, пытаясь согреть.

— Отвали, — устало проговорила я, но отстраняться не стала, потому что почувствовала сквозь ткань тепло, исходящее от его тела.

— Переживаешь?

— Да, — не стала я врать.

— Мне кажется, ты знаешь больше, чем твоя подруга. Не спрашивай откуда знаю, просто чувствую. А своему чутью я верю. Что Валентин натворил?

Я отбросила сигарету и, повернувшись к Сашке, прижалась к нему плотнее и обняла. Сейчас его тепло казалось мне спасительным. Он хмыкнул, но ничего не сказал. Должно быть, его не меньше, чем меня саму, удивил мой неожиданный порыв.

Я стояла, уткнувшись лбом ему в ключицу, слушала, как ровно бьётся под курткой чужое сердце, и удивлялась самой себе. Не было ни бабочек в животе, ни киношного головокружения — было другое, незнакомое и оттого почти пугающее: ощущение, что можно на секунду не держать спину, не быть всё время начеку, переложить часть тяжести на кого-то ещё. Я не помнила, когда позволяла себе такое в последний раз. Кажется, никогда. И от этого хотелось то ли расплакаться, то ли стоять так до утра — назло всем моргам, монетам и убийцам на свете.

— В том-то и дело, что не знаю, — проговорила я. И, перестав взвешивать все за и против, начала рассказывать. — Он позвонил мне вчера и попросил забрать его сумку с вещами со съёмной квартиры. Встретиться мы должны были на Каширке, но не встретились. Зато появился некто, очень пожелавший забрать эту самую сумку.

— Красный? Ты в блокноте писала.

— Да, он был в красной куртке. И это его гайцы упаковали.

— Я так и подумал. В смысле, что отслеживал он исключительно твои перемещения. Ну так и что там с сумкой? — Ему удалось её забрать? — с сомнением спросил Сашка.

— Нет, — честно ответила я. — Он меня напугал, и я удрала.

— Я почему-то и не сомневался. А дальше?

— Дальше? Дальше этот тип заявился ко мне домой среди ночи. Напугал меня до чёртиков.

— Надеюсь, ума не открывать квартиру у тебя хватило?

— Шутишь? Он залез ко мне через балкон, — увидев, как Сашка выпучил свои и без того большие глаза, я покаянно продолжила. — Да есть у меня дурная привычка — квартиру проветривать.

— Нифига себе заявочки. Ты что на первом этаже живёшь?

— Ага, я от этого тоже в восторг не пришла. Но только не на первом, а на втором. Но сути это не меняет. Слинял он тоже через балкон, когда менты приехали. Извини, — спохватилась я.

— За что? Я же там больше не работаю. Да и не собираюсь. И что менты? Кто их, кстати, вызвал? — как ни в чём не бывало поинтересовался Сашка.

— А ничего. Я им сказала, что спала. А вызвал их сосед, потому что моя беседа с гостем была отнюдь не милой. Пришлось сказать проверяющим, что я во сне кричу.

Пока мы разговаривали, рядом с нами остановилась машина Стаса. Он, наверное, один из всего нашего класса, чья внешность казалась совершенно непримечательной. Блондин со светло-голубыми глазами. Белёсые брови и ресницы были практически незаметны на его лице. В детстве, когда все загорали как шоколадки, Стас становился цветом зрелого помидора. Но в его копилку можно было положить большое количество хороших черт характера: доброту, порядочность, терпение и умение договариваться с любым собеседником. Плюсом к этому — преданность и честность. Не многие могут похвастать таким набором качеств, а тем более бизнесмены. Стасик мог, но никогда не хвастал. Гордыня у него отсутствовала абсолютно.

Стаса все звали ходячей добродетелью, и, наверное, были правы. Во всяком случае, со стороны именно так всё и выглядело. Но мало кто видел, чего эта добродетель ему стоила.

Его ровность была не от душевного покоя, а от железной хватки человека, который однажды решил, что больше никогда не будет беспомощным. Дом, который он выстроил для Аньки, не спросив её, пекарни, что открывал одну за другой, — всё это он городил, как стену от собственного страха снова остаться ни с чем.

Он не умел просить. Умел только давать — потому что дающего труднее бросить. Я любила его за это и за это же на него злилась. Стас так старался быть надёжным, что иногда забывал быть просто счастливым.

Подойдя к нам, он протянул ладонь Сашке. Они обменялись рукопожатием, параллельно познакомившись. Потом Стасик по очереди обнял нас с Анькой.

— Ну что, пойдёмте? — беря Анну за руку, обратился он к нам с Александром.

Дружной толпой мы направились ко входу.

В морге всё было именно так, как я боялась. И именно так, как старалась не представлять. Холод, от которого моментально стыли ноги. Запах — резкий, химический, формалиновый, забивающийся в горло так, что хотелось дышать через раз. Кафель, выщербленный по углам, гудящие лампы дневного света и эта каталка из нержавейки, на которой под простынёй угадывались очертания тела. Человеческого тела. Того, кто ещё несколько дней назад смеялся, спорил и трепал мне нервы.

Простыню откинули до груди — выше откидывать было нечего. И вот тут весь мой математический здравый смысл, вся моя хвалёная выдержка едва не сложились, как карточный домик.

Анька хлопнулась в обморок сразу. Подхватив её на руки и сунув ей под нос ватку с нашатырным спиртом, предложенную подоспевшим медиком, Стас вынес подругу на улицу. Я зажала рот ладонью и заставила себя смотреть. Подавляя приступы рвоты, стоически держалась, потому что больше опознавать было некому. Анька — в обмороке на улице, Стас при ней, ребята ещё не подъехали. Кто-то должен был стоять здесь, у этой каталки, и я осталась за всех.

Я смотрела на широкие, знакомые плечи, на родинку под правой ключицей — у Вальки была точно такая же, я тысячу раз её видела, когда мы загорали на раскопках. Всё сходилось. И ничего не сходилось. Потому что родинка которую я помню, должна быть под левой ключицей. Или у меня сейчас плывут воспоминания, или… Мозг отказывался соединять это распластанное на железе тело без головы с моим Валькой — тёплым, болтливым, вечно опаздывающим, рисующим голубей в блокноте. Какая-то часть меня упрямо твердила: это не он, это ошибка, сейчас зазвонит телефон, и он спросит, чего это я опять влипла.

Молоденький санитар отвернулся, делая вид, что занят бумагами, — привык, наверное, что родственники воют. А я не выла. Я стояла и пыталась понять: он или не он. Без лица. Без головы. По плечам, по родинке, по бледной коже, которую мне даже не дали потрогать.

Краем глаза, у самой стены, я зацепила мужчину — немолодого, аккуратного, в чистеньком, совсем не казённом. Он стоял спокойно, руки в карманах, и смотрел не на каталку, а на меня — ровно, без интереса, как смотрят на витрину, прикидывая цену. От него тянуло чем-то аптечным, процедурным. В другое время я, может, и не взглянула бы в его сторону. Но сейчас мысли и глаза цеплялись за что угодно, лишь бы не смотреть на то, что лежало передо мной. Судмедэксперт, наверное. Или ещё кто-то из местных. Вряд ли в морг пустили бы человека с улицы. Я скользнула по нему взглядом и тут же забыла.

В следующую секунду мир снова сузился до каталки передо мной. Тошнота подкатывала волнами, перед глазами плыло, но я держалась за одну спасительную мысль: пока я не уверена до конца, он ещё немножко жив. Цепляешься за такое, как утопающий за соломинку, и ненавидишь себя за эту трусость. И тогда я вспомнила про татуировку, сделанную Валькой во время поездки в Таиланд.

— Руку покажите, правую руку. На запястье будет тату, — сдерживая приступ рвоты, попросила я.

Так и есть, на запястье была половинка радуги, но не на правом, а на левом.

— Ты уверена, что тату было на правой руке? — с сомнением спросил Сашка.

— Нет, не уверена. Я сейчас вообще ни в чём не уверена. Но тату его — вне всяких сомнений. Странное цветное тату. Я никогда и ни у кого таких не видела, только у Вальки. Это он. Точно он.

Когда мы вышли в коридор, немолодая судмедэксперт сухо объяснила мне то, чего я предпочла бы не знать.

Опознание по особой примете — это для протокола, а не для уверенности. По-хорошему обезглавленный труп устанавливают иначе: по отпечаткам, если они есть в базе, или генетической экспертизой по образцам от родни. «Только покойничек ваш детдомовский, пальчиков его в базе нет, — пожала она плечами. — А на ДНК очередь и месяц сроку. Так что пока — со слов опознающих».

Услышав про отпечатки, про ДНК и про сроки, я понимала, что для них всё уже решено. Валины документы, его телефон, татуировка на запястье — этого было достаточно, чтобы поставить точку. Но у меня почему-то не получалось.

Голова твердила одно, а шестое чувство — совсем другое. Оно буквально вопило, что здесь что-то не так. Что произошла ошибка. Что друг жив. И чем сильнее я пыталась убедить себя в обратном, тем настойчивее становилось это ощущение.

Но видимо первый раз в жизни моя интуиция дала сбой... ошиблась.

— Пойдём, — проговорил Сашка и, сжав мою ладонь, потянул меня к выходу.

На улице мы разделились. Он вернулся назад в морг, а я стала искать глазами Аню. Она стояла, опираясь спиной о стену здания, а по её щекам бежали слёзы. Стаса рядом не было.

— Куда делся этот придурок? — со злостью спросила я. — Какого хрена он оставил тебя одну?

— Не ругайся, Шур. Стас спрашивал, нужно ли со мной остаться. Я сама сказала, что нет. Он ушёл назад в морг, там нужно какие-то бумаги заполнить, чтобы мы могли забрать тело. Тело… Звучит-то как страшно… Но сегодня его нам точно не отдадут. Стасик сказал, что всё организует сам, а хоронить в Брянске будем. Шурочка, за что его так? Он же хороший был…

— Ань, не рви мне душу. Не знаю я, что он натворил. Точнее, догадки-то у меня есть, но это лишь догадки. Скажи, как ты поняла, что это он?

— А это не он? — в её голосе послышалась надежда.

— Он. Просто я не поняла, как ты узнала. Там же… Ну, ты понимаешь…

— Да, у него не было головы… Как такое вообще могло случиться? Зачем кому-то понадобилось отрубать ему голову? Да ещё и с собой забирать? Убийца-маньяк, да? Нормальный же человек такого делать не будет, — глядя в пустоту, бормотала подруга.

— Начнём с того, что у нормального человека не возникнет мысли лишать кого-то жизни. Шестую заповедь помнишь?

— Заповедь. Я-то её помню, но тот, кто это сотворил, о ней, видимо, не слышал.

— Ты, кстати, так и не ответила на вопрос, — напомнила я. — Как ты допетрила, что это Валька?

— Да ничего я не поняла! Увидела то, что лежало на каталке, и всё перед глазами поплыло.

— Тогда почему Стас пошёл заполнять документы на то, чтобы забрать тело? Он узнал Валю?

— Мне кажется, что Стас ещё даже не осмыслил, что друга лишился. Какое там опознать? А оформлять пошёл, потому что документы Валькины и телефон его. Что ещё нужно? Ты ведь сама сказала, что это он. А ты как узнала?

— Тату.

— Как же я про неё забыла? Эта глупая радуга на правой руке…

— На правой? — я ждала ответа с замиранием сердца. Значит, я действительно не ошиблась, значит, тату действительно было на правой. Что за чертовщина? Кто же тогда в морге? Но Анькин ответ меня разочаровал. Или всё-таки успокоил? Наверное, скорее примирил с действительностью.

— Ну или на левой. Я что помню? Да и какая разница?! Не нравилась мне эта татуировка. Я, кстати, потом читала об этом. В Америке и Европе такую радугу используют ЛГБТ-сообщества. Ну геи там всякие, лесбиянки и прочие приверженцы нестандартной ориентации. Ну, точнее, не радугу, а флаг с радужной раскраской. Но Валька-то наш бабником жутким был, его и дома было не застать, так что это точно не про него. Да и я вообще эту тату случайно у Вали увидела, и только потому, что он, когда стол ребятишкам собирал, свои часы с широким ремешком снял. Так бы и не знала, наверное. Спросила, а он смеяться стал, что у каждого должны быть свои ошибки молодости.

У меня в голове заметались мысли. Часы. Валька был левшой, значит часы носил на правой руке. Тату под часами. Что за чертовщина?

— А ты не помнишь, он часы на правой руке носил или на левой? — осторожно уточнила я, а сама замерла в ожидании ответа. Если всё-таки на правой, значит, я не ошиблась.

— Ты издеваешься? — обиделась подруга. — Причём здесь часы?

— Просто ответь.

— Не помню. Честно не помню. Да и какая разница? Я вот часы попеременно ношу. То на одной руке, то на другой. Тебе что, эта радуга покоя не даёт?

«Точно, он мог, как и Анька, носить попеременно. Всё оказалось так просто…» — с удивлением подумала я про себя.

Увидев удивлённый взгляд подруги, вслух проговорила:

— Мне сказал, что верит в единорогов. В их честь, мол, радуга. Я даже и не знала ни про какие флаги.

— Да? Может действительно, это как-то с единорогами связано? В это верится даже больше. Валька вообще мечтатель и любитель всяких сказочных историй… был… да и не важно уже всё это. Важно, что его больше нет. Нужно думать, как теперь жить с этим…

— Первое, о чём нужно подумать, так это о том, как с актовым залом быть. Вот блин, не было печали… Валька, Валька.

— Шур, как ты можешь быть такой чёрствой? Мы друга потеряли, а ты об актовом зале думаешь…

— А когда о нём прикажешь думать? Когда жареный петух в задницу клевать начнёт? — разозлилась я. — Если я о нём сейчас не подумаю, то потом дружно по миру пойдём. Ты ведь понимаешь, что это огромные деньги, а их надо где-то брать…

— Ладно, извини. Актовый зал… Что же теперь будет? — при этих словах Анькины глаза снова наполнились слезами.

— Отставить сырость, — скомандовала я. — Нужно будет узнать, сколько Валька оплатил и сколько ещё предстоит доплатить, да покумекать, где эти деньги взять, чтобы не влипнуть по-крупному. Рабочие успели кресла демонтировать или только начали?