Ночные Ирисы

Генерал доложил императору: принц мёртв. Ушёл достойно, как самкрай. Харакири. Женщина-кицунэ исчезла.

Император ничего не сказал. Только закрылся в своих покоях на три дня и три ночи.

А спустя годы купцы, ходившие с караванами в Китай, рассказывали странные вещи. Будто видели на чайных плантациях женщину с чёрными волосами до пояса и глазами золотого цвета. При ней был мальчик лет трёх, смуглый, черноглазый — вылитый принц Акира в детстве. Она играла на флейте по вечерам, и мелодия была так прекрасна, что даже птицы замолкали.

И будто бы у хижины, где она жила, росли ночные ирисы — фиолетовые, почти чёрные. Они распускались каждую ночь. И светились в темноте.

Как память.

Как обещание.

Как любовь, которая не умирает.

***

Так заканчивается первая легенда.

Но это только начало.

Потому что души не исчезают. Они возвращаются. В разных телах. В разных эпохах. В разных концах света. И всегда находят друг друга.

И всегда звучит одна и та же фраза:

«Я отказываюсь от тебя, ради тебя. Чтобы ты жила».

А ночные ирисы цветут. И ждут…

Глава вторая. Вереск и пепел

1

Вересковые пустоши Йоркшира помнят многое.

Они помнят римские легионы, что шли через них, утопая в тумане по колено. Помнят викингов, что жгли монастыри на побережье. Помнят войну Алой и Белой розы, когда брат убивал брата, а земля пила кровь, не разбирая, кто прав. Но больше всего пустоши помнят тех, кто на них жил и умирал безвестно — угольщиков, ткачей, беглых должников, разбойников с большой дороги.

Одного из них звали Джерико.

Никто не знал, откуда он взялся. Говорили разное. Будто он сын повешенного контрабандиста из Уитби. Будто он беглый моряк с каперского судна, списанный на берег за драку. Будто он родился прямо на пустошах, под открытым небом, и потому у него глаза цвета грозовой тучи, а волосы — чёрные, как вороново крыло. Последнее было ближе всего к правде, но правды не знал даже сам Джерико. Он помнил себя только лет с десяти: холод, голод, ночные дороги, первые краденые монеты, первые сбитые в кровь костяшки пальцев.

К двадцати пяти он стал легендой.

Не благородной легендой — таких в Йоркшире не водилось. А легендой тёмной, шепотной, ночной. Джерико и его люди грабили кареты на старом тракте между Лидсом и побережьем. Он никогда не убивал без нужды — не потому, что был милосерден, а потому, что мёртвый путник не расскажет страшных историй. А живые рассказывали. О высоком человеке в длинном чёрном плаще, который выходил из тумана как призрак. О голосе — низком, спокойном, почти ласковом. «Кошелёк или жизнь, добрый господин. Только не вздумайте лгать — я чую ложь за милю».

И — о цветке.

Джерико всегда носил в петлице цветок ириса. Фиолетовый, почти чёрный. Где он брал их, никто не знал. Ирисы в тех краях не росли, во всяком случае, такие. Но цветок был при нём всегда — свежий, будто только что срезанный. И пах он не как обычные цветы. Пах он грозой. Озоном. Чем-то тревожным и манящим одновременно.

За его голову была назначена награда. Солидная — пятьдесят золотых соверенов. Но желающих получить эти деньги находилось мало. Джерико знал пустоши как свои пять пальцев, у него были глаза на затылке и нюх на засаду, как у дикого зверя. И всё же люди говорили: рано или поздно его поймают. Всех ловят. Такова судьба разбойника.

Но Джерико в судьбу не верил.

Он верил в туман, в ночь и в цветок у сердца.

2

В тридцати милях к северу от тракта, где промышлял Джерико, стояла деревня Грейторп — три десятка каменных домов, кузница, церковь и дом пастора, увитый плющом. Деревня была из тех, что живут своей жизнью столетиями, не меняясь: те же семьи, те же могилы на погосте, те же молитвы по воскресеньям.

Пастор Эдмунд Хейл был человеком строгим, но не злым. Он верил в Бога, в порядок, в то, что грех должен быть наказан, а добродетель вознаграждена, если не на земле, то на небесах. Жил он скромно и тихо. Жена его умерла давно от чахотки, оставив ему дочь, которую он назвал Элинор.

Элинор Хейл выросла в доме, где пахло старыми книгами и воском. Она научилась читать по Библии, писать — по отцовским проповедям, думать — по долгим вечерам, когда отец разбирал с ней богословские вопросы. Она была чиста. Не той чистотой, что бывает от глупости — она была умна и начитанна. А той чистотой, что идёт изнутри, от уверенности в том, что мир устроен правильно. Что есть добро и зло. Что есть Бог и дьявол. Что грешники будут гореть в аду, а праведники — петь в раю.

Ей было двадцать два, и она не знала, что красива — не той яркой красотой, что бросается в глаза, а тихой, строгой, северной. Светло-русые волосы, которые она прятала под чепцом, серые глаза, тонкие черты. Но зеркала в доме пастора были маленькие и мутные, а сама Элинор считала, что гордыня — грех, и потому не слишком задумывалась о своей внешности.

Сны начались, когда ей исполнилось двадцать.

Сначала она думала, что это просто сны. Яркие, странные, но сны. Ей снилась вода. Чёрное озеро, окружённое горами, которых она никогда не видела. Снились цветы — фиолетовые, почти чёрные, растущие прямо из воды. Снился мужчина с глазами, которых она не могла разглядеть, но чувствовала — они смотрят прямо в душу. И голос. «Я отказываюсь от тебя, ради тебя. Чтобы ты жила».

Она просыпалась в слезах и не понимала почему.

Потом пришло другое. Ощущение. Ей казалось, что кто-то зовёт её. Не по имени. А как-то иначе — каким-то внутренним зовом, который шёл не через уши, а через сердце. Зов этот был не слова, не фразы, а что- то иное, чему она не могла дать объяснения.

Она молилась каждую ночь Святой Деве Марии, боясь, что это голос демонов но сны не прекращались.

Она выходила по ночам на порог дома, стояла босиком на холодных камнях и смотрела на юг, в сторону пустошей. Ветер трепал её волосы. Где-то далеко выли собаки. А она стояла и ждала.

Чего? Она не знала.

Отец заметил её состояние. «Ты бледна, дитя моё. Ты мало спишь». Элинор отмахивалась. Что она могла сказать?

Что ей снятся странные сны, которые она ощущает, как смутное воспоминание о чем- то, о чем он когда- то знала.

Отец- пастор, что он скажет?

- Молись…

Она молилась. Молилась усердно, на коленях, до боли в суставах. Просила Бога забрать эти видения, эти наваждения. Но Бог молчал. А сны возвращались.

Однажды она нашла в саду, за домом, цветок.

Ирис. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный. Он рос у самой стены, в тени, где ничего не росло уже много лет. Элинор наклонилась, коснулась лепестков. Они были холодными и пахли грозой.

Она узнала этот запах. Из снов.

Сны пахли также…

И впервые за много дней ей стало по-настоящему страшно.

3

Их встреча была случайной. Или не случайной — это зависит от того, верите ли вы в Судьбу.

В тот день Джерико работал один. Его люди ушли на север, к побережью, где ожидался богатый обоз с французским вином. Сам он остался на старом тракте — ждал курьера из Лондона, который, по слухам, вёз золото. Слухи оказались ложными, курьер не появился, и Джерико, злой и голодный, решил заглянуть в деревню. Не грабить — просто купить хлеба и сыра. Он не был настолько глуп, чтобы разбойничать там, где его могли опознать. Днём, без плаща, в простой одежде, он выглядел как любой другой путник: высокий, худой, смуглый от ветра и солнца, с глазами, в которых плескалась насмешка.

Элинор шла из церкви. Отец попросил её отнести лекарственные травы старой вдове на другом конце деревни, и она возвращалась домой, когда увидела его.

Он стоял у колодца и пил воду, запрокинув голову. Капли стекали по подбородку. Рубашка на груди была расстёгнута, и видна была тонкая цепочка с каким-то амулетом. Но не это заставило Элинор остановиться.

Цветок.

В петлице его куртки был ирис. Фиолетовый. Почти чёрный.

Точно такой же, как тот, что она нашла у себя в саду.

Джерико почувствовал взгляд. Опустил ковш. Повернулся.

Их глаза встретились.

И мир замолк.

Затих.

Это не было красивой метафорой. Звуки действительно исчезли. Кузнец перестал стучать молотом. Птицы перестали петь. Ветер стих. Остались только они двое. И тишина. Огромная, звенящая тишина, в которой было слышно, как бьются два сердца.

Джерико смотрел на неё и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел эту девушку впервые в жизни. Но он знал её. Знал эти глаза — серые, строгие, с золотыми искрами на дне. Знал этот изгиб губ. Знал, как она поправляет волосы, пряча их под чепец. Он не помнил откуда. Но знал.

Элинор смотрела на него и чувствовала то же самое. Мужчина из её снов стоял перед ней. Не лицо — лица она не помнила. Но ощущение. Запах грозы. Фиолетовый цветок. И голос, который она ещё не слышала, но уже знала.

Первой опомнилась Элинор.

Она опустила глаза, поправила чепчик на голове и быстро пошла к дому пастора. Почти побежала. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. «Господи, что это? Что это было?»

Джерико смотрел ей вслед, не в силах двинуться с места.

— Эй! — крикнул он, сам не зная зачем.

Она не обернулась.

Но пошла медленнее. И у самой калитки, уже взявшись за щеколду, всё-таки оглянулась. На одно мгновение. Мгновение, которое решило всё.

Джерико улыбнулся. Дерзко, как умел только он.

И пошёл прочь, насвистывая песенку, которой никто не знал, кроме него.

4

Он вернулся в деревню через три дня.

Сказал себе: просто посмотреть. Сказал себе: ничего такого. Просто интересно, что за девушка. Почему у неё такие глаза. Почему при взгляде на неё у него перехватило дыхание, как не перехватывало никогда — ни перед дулом пистолета, ни перед виселицей.

У него было много женщин, разных женщин.

Он обладал ими.

Некоторые были роковые, яркие красавицы, при взгляде на которых кровь закипала.

Но ни одна из них не шла ни в какое сравнение с этой девушкой.

Она была красива?

Нет.

Она была обыкновенная.

Самая обычная, тихая, скромная, незаметная для других.

Так что же заставило его, прожженного насквозь разбойника и разрушителя женских сердец, перестать дышать при виде неё… .

Он узнал у деревенских — осторожно, не вызывая подозрений. Дочь пастора. Элинор Хейл. Живёт с отцом. Скромна, набожна, незамужняя. Ни с кем не гуляет, никого не принимает. Чистая дева, голубица.

Джерико усмехнулся про себя. «Голубица. А я — ворон. Хорошая пара выйдет».

Но думать о ней не перестал.

И Элинор не перестала думать о нём. Три ночи она почти не спала. Ворочалась, молилась, пыталась читать Библию. Строчки расплывались перед глазами. В ушах стоял его голос — она ведь так и не слышала его голоса, но почему-то знала, как он звучит. И лицо. Теперь она помнила лицо. Смуглое, обветренное, с резкими чертами. Шрам на подбородке. Глаза — тёмные, почти чёрные, но в глубине что-то светится. Не злое. Живое.

На четвёртую ночь она не выдержала.

Зов был настолько сильный, настолько нестерпимый , что ноги сами понесли её в ночь, вдаль от дома… .

Вышла из дома. Прошла через сад, через калитку, спустилась к краю деревни, где начинались вересковые пустоши. Ночь была лунная, светлая, и далеко окрест было видно каждое деревце, каждый камень. У одинокого дуба на холме стояла фигура.

Она не испугалась. Она знала, что он будет там.

И , как ни странно, ей стало спокойно и тепло, от того , что он там.

Джерико ждал, прислонившись спиной к стволу. Увидев её, он не удивился. Только кивнул, как старой знакомой.

— Я знал, что ты придёшь.

— Откуда?

— Не знаю. Просто знал. — Он помолчал. — Ты тоже знала, что я здесь.

— Да. Но я тоже не знаю , откуда?

— Странно, правда?

— Странно. Очень.

Они замолчали. Ветер шевелил вереск. Где-то далеко ухала сова. Элинор стояла, обхватив себя руками за плечи — она вышла в одном платье, без шали, и ночной холод пробирал до костей.

— Ты разбойник, — сказала она наконец. — Я знаю, кто ты. Мне рассказали. Джерико. За твою голову назначена награда.

— Пятьдесят золотых, — он усмехнулся. — Маловато, по-моему. Я стою больше.

— Ты грабишь людей. Ты вне закона.

— Да.

— И ты не боишься прийти сюда? В деревню, где тебя могут опознать?

— Боюсь немного, — улыбнулся он. — Но ещё больше боюсь не прийти.

Элинор покачала головой. Всё её существо противилось этому разговору. Она — дочь пастора. Он — преступник. Между ними пропасть глубже, чем ущелья в горах. Но почему-то, стоя здесь, на холодном ветру, она не чувствовала этой пропасти. Она чувствовала только его. Его тепло. Его запах — грозы и вереска. И цветок. Ирис в петлице, тёмный, почти чёрный, распустившийся, хотя для ирисов был не сезон.

— Откуда у тебя этот цветок? — спросила она.

— Не знаю. Он всегда со мной. Сколько себя помню. Срываю один — вырастает другой. Где бы я ни был.

— У меня в саду такой же, — тихо сказала Элинор. — Вырос сам собой. Там, где ничего не росло.

Джерико перестал улыбаться.

— Что это значит? — спросил он. — Ты знаешь?

— Нет. Но хочу узнать.

И боюсь узнать.

Она сделала шаг к нему. Первый шаг за всю свою жизнь, который не был продиктован долгом, правилами или отцовской волей. Просто шаг. К нему.

— Расскажи мне о себе, — попросила она. — Всё. С самого начала.

И Джерико, который никогда никому не рассказывал о себе, начал говорить.

5

Они встречались каждую ночь в течение двух недель.

Днём Элинор жила своей обычной жизнью: помогала отцу, ходила в церковь, навещала больных. Никто не замечал в ней перемены. Но внутри она стала другой. Как будто в комнате, где она жила всю жизнь, вдруг открылось окно — и впустило ветер, дождь, запах далёких земель и запах приближающейся грозы.

Джерико рассказывал ей о себе. Не жалея, не приукрашивая. О голодном детстве, о первом украденном хлебе, о том, как его били за этот хлеб. О том, как он впервые убил человека — это был стражник, который пытался застрелить его друга. О том, что он никогда не грабил бедных — только богатых, потому что «у бедных брать нечего, а у богатых совести нет». О том, что он ненавидит этот мир, где одним всё, а другим — ничего.

Элинор слушала. Не осуждала. Не читала проповедей. Просто слушала. И это было для Джерико удивительнее всего.

— Ты не пытаешься меня исправить, — сказал он однажды.

— А ты хочешь, чтобы я пыталась?

— Нет. — Он усмехнулся. — Но все пытаются. Пасторы, судьи, добрые граждане. Все знают, как мне жить. Кроме меня самого.

— Я не знаю, как тебе жить, — сказала Элинор. — Я вообще теперь мало что знаю. Раньше знала. А теперь…

— Что теперь?

— Теперь я знаю только, что хочу видеть тебя. Каждую ночь. Здесь.

И знаю, что это плохо.

Что это запретные встречи.

Что это грех.

Но я не могу не приходить.

Она тоже рассказывала ему о себе. О матери, которую почти не помнила. Об отце, который любил её, но любил как идею — как образец добродетели, а не как живую женщину. О том, что она никогда не покидала Грейторп. О том, что море видела только на картинках. О своих снах — о чёрном озере и цветах.

— Я тоже их вижу, — сказал Джерико.

— Что?

— Сны. Озеро. Горы. Женщина играет на флейте чудесную песню. . Не ты, но как будто ты. И мужчина- самурай. Говорит: «Я отказываюсь от тебя, ради тебя». И умирает.

У Элинор похолодели руки.

— Я слышу эти слова, — прошептала она. — Каждую ночь. «Я отказываюсь от тебя, ради тебя. Чтобы ты жила». Что это?

— Не знаю. Но это пугает меня больше, чем всё остальное.

Я мало чего боюсь на этом свете.

Наверное, вообще ничего не боюсь, кроме неизвестности.

Вот это меня пугает.

Я не знаю, что это и зачем это…

И это одновременно и пугает и даёт ощущение чего- то очень важного, касающегося нас обоих.

Они сидели под дубом, совсем близко друг к другу, но не касаясь. Между ними было расстояние, которое ни один из них не решался преодолеть. Элинор — потому что грех. Джерико — потому что впервые в жизни боялся что-то испортить.

— Что с нами будет? — спросила она однажды.

— Ничего хорошего, — честно ответил он. — Ты это знаешь.

— Знаю. И всё равно прихожу.

— Ты хочешь перестать?

— Нет. — Она повернулась к нему, и в её серых глазах блеснули слёзы. — Не хочу. И это самое страшное.

Джерико взял её руку. Осторожно, как берут испуганную птицу. Ладонь у неё была тёплая, мягкая, не знавшая грубой работы. Он поднёс её к губам и поцеловал. Не страстно. Нежно. Как целуют то, что нельзя удержать.

— Я не погублю тебя, — сказал он. — Слышишь? Я, может, грешник и висельник. Но я не погублю тебя. Ты слишком… — он запнулся, подбирая слово. — Слишком чистая , как родник.

— А я не спасу тебя, — ответила она с грустной улыбкой. — Хотя должна. Дочь пастора, праведница. Должна бы вытащить тебя из тьмы. А я не хочу тебя вытаскивать. Я хочу просто быть с тобой. Какой же это грех — быть с тем, кого ждал всю жизнь?

Ветер ответил ей шорохом вереска.

6

Об их встречах узнали не сразу, но узнали.

В деревнях тайны хранятся недолго. Кто-то видел тень у дуба. Кто-то слышал голоса на пустоши. Кто-то узнал в высоком незнакомце Джерико-разбойника. И пошёл шёпот. Сначала тихий, потом громче. Дочь пастора — и разбойник. Пасторская голубица — и висельник. Позор.

Отец Элинор узнал последним. Когда уже нельзя было не знать. Деревенский кузнец, краснея и запинаясь, рассказал ему всё. Пастор выслушал молча. Потом закрылся в своём кабинете и молился до утра.

Утром он позвал дочь.

— Это правда, дочь моя?

Элинор стояла перед ним, опустив голову. Она не умела лгать и не хотела.

— Да, отец.

— Ты понимаешь, кто он?

— Понимаю.

— Он преступник. Убийца. Его душа принадлежит дьяволу.

— Его душа, — тихо ответила Элинор, — принадлежит ему самому. И я не знаю, кому она принадлежит на самом деле. Но я знаю, что он лучше многих праведников, которых я встречала.

Пастор побледнел.

— Ты влюблена.

— Я не знаю, как это назвать. Я знаю только, что он — часть меня. Что без него я пуста. Что я видела его во сне, когда ещё не знала, что он существует. Разве это от дьявола, отец? Разве дьявол может создать такое чувство?

Пастор долго смотрел на неё. Потом отвернулся.

— Я не знаю, что это, — сказал он глухо. — Но я знаю закон. Закон Божий и закон человеческий. Ты не можешь быть с ним. А он не может быть с тобой. Ему грозит виселица — и это только вопрос времени. Не губи свою душу, дочь.

Элинор молчала.

— Завтра я еду в Лидс, — продолжил пастор. — К судье. Я должен сообщить, что Джерико видели в наших краях. Это мой долг.

— Отец!

— Это мой долг, — повторил он жёстко. — Перед Богом и людьми. Если ты не можешь исполнить свой долг, я исполню его за нас обоих.

Он вышел. Элинор осталась стоять. Потом опустилась на колени и заплакала.

И в эту ночь она побежала к дубу быстрее, чем когда-либо.

7

— Они знают, — выдохнула она, едва добежав. — Мой отец знает. Завтра он едет в Лидс. Сообщит судье. Сюда придут солдаты. Ты должен бежать. Сейчас.

Джерико выслушал её спокойно. Слишком спокойно.

— Я знал, что так будет, — сказал он.

— Беги! Я не хочу, чтобы тебя…

— Повесили? — он усмехнулся. — А чего ты хочешь, Элинор? Чего ты хочешь на самом деле?

Она замерла. Вопрос, которого она боялась, прозвучал. Чего она хочет? Чтобы он бежал — и она никогда его не увидела? Чтобы он остался — и его схватили? Чтобы всё это оказалось сном, глупым сном, и она снова стала прежней — правильной, чистой, пустой?

— Я хочу быть с тобой, — сказала она. — Но я не знаю как. Я не могу бежать с тобой — это грех. Я не могу сдать тебя — я не переживу. Я не могу продолжать врать — Бог не простит. Я не знаю, что делать. Я всегда знала, а теперь не знаю ничего.

Джерико подошёл к ней. Взял за плечи.

— Посмотри на меня.

Она подняла заплаканные глаза.

— Ты — самое лучшее, что было в моей жизни, — сказал он. — Ты — единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам. Я не знаю, что такое Бог. Не знаю, есть ли рай и ад. Но я знаю: если рай есть, я увидел его в тебе. И я не дам тебе погибнуть из-за меня.

— Что ты задумал? — её голос дрогнул.

Джерико отпустил её. Отступил на шаг. И сказал фразу, которую она уже слышала. Во сне. Тысячу раз.

— Я отказываюсь от тебя, ради тебя. Чтобы ты жила.

— Нет… — прошептала она. — Нет, не говори этого…

— Я уйду, Элинор. Уйду далеко. На юг, к побережью. Наймусь на корабль. Уплыву. Они не поймают меня — я умею исчезать. А ты останешься. Будешь жить. Выйдешь замуж за хорошего человека. Родишь детей. И однажды, может быть, вспомнишь меня. Только не жалей. Хорошо?

— Я не хочу хорошего человека, — слёзы текли по её щекам. — Я люблю тебя. Почему это невозможно? Почему мир так устроен?

— Потому что мир — та ещё сволочь, — Джерико грустно улыбнулся. — Но мы не будем ему подыгрывать.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Как целуют то, что нельзя удержать.

— Прощай, моя голубица.

И ушёл. В темноту. В вереск. В туман.

8

Элинор стояла под дубом , прислонившись лбом к его шершавой коре и листья шуршали над ней и в воздухе остро пахло грозой.

Она не плакала больше. Слёзы кончились. Осталась пустота — огромная, холодная, как северное море. Она смотрела на вересковую пустошь и знала, что он уходит. С каждым шагом. С каждым ударом сердца. Уходит навсегда.

А потом она услышала крики.

С юга, со стороны тракта. Много голосов. Лай собак. И выстрел. Один. Второй.

Солдаты.

Они не ждали до завтра. Они пришли сегодня. Кто-то донёс раньше.

Элинор бросилась бежать. Через вереск, через овраги, не чувствуя ни холода, ни усталости. Она бежала и молилась — нет, не Богу. Ему. «Пожалуйста. Пожалуйста, успей. Пожалуйста, живи».

Она нашла его у ручья.

Он лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. Смотрели в небо. Пуля попала в грудь — прямо под левую ключицу. Кровь пропитала рубашку, куртку, вереск вокруг. В правой руке он сжимал цветок. Ирис. Фиолетовый. Почти чёрный.

Солдаты стояли полукругом. Кто-то снимал шляпу. Кто-то перезаряжал мушкет. Им было неловко. Одно дело — вешать разбойника при всём народе. Другое — застрелить человека, который даже не сопротивлялся. Он был безоружен… .

Элинор упала на колени рядом с ним. Взяла его голову в ладони. Кровь была тёплой. Она пачкала её платье, её руки, её душу.

— Ты сказал, что уйдёшь… — прошептала она. — Ты обещал…

Джерико ещё дышал. Трудно, с хрипом, но дышал. Он узнал её. И улыбнулся. Той самой дерзкой улыбкой, которую она впервые увидела у колодца.

— Я… пытался… — выдохнул он. — Но они… быстрее…

— Молчи. Не говори. Сейчас придёт врач, я позову…

— Нет. Не надо. — Он сжал её руку. — Я рад.

— Чему?!

— Что ты здесь. Что я вижу тебя. В последний раз.

Слёзы капали на его лицо. Он чувствовал их тепло.

— Я отказываюсь от тебя, — прошептал он, уже едва слышно, — ради тебя. Чтобы ты жила. Помни.

И умер.

Элинор держала его голову на коленях. Солдаты молчали. Вереск шелестел под ветром. Где-то далеко пел жаворонок — первая птица, приветствующая рассвет.

А в её руке, сам не зная как, оказался цветок. Тот самый. Ирис. Фиолетовый. Почти чёрный. И пах он грозой.

9

Элинор Хейл прожила долгую жизнь. Она не вышла замуж — не смогла. Не родила детей. Но и в монастырь не ушла. Она осталась в Грейторпе, ухаживала за отцом до его смерти, а потом — за больными, старыми, одинокими. Её знали как странную женщину, которая помогает всем и не просит ничего взамен. Которая иногда выходит по ночам на пустошь и стоит там одна, глядя на юг.