Трофей

Тогда пришлось смотреть на тварей уже не только как на цель.

Ирония была паршивая, но честная: если эта дрянь хотела его сожрать, он имел полное право ответить тем же.

В первый раз его чуть не вывернуло ещё до того, как он поднёс кусок ко рту. Кровь, запах, синие и фиолетовые прожилки в мясе — всё кричало, что такая дрянь не должна попадать внутрь человека.

Но голод умеет говорить убедительнее гордости. Особенно когда следующий бой может начаться через минуту, а руки уже дрожат от пустого желудка.

Проверять всё равно пришлось. Анализатор сожрал часть батареи, долго тупил над образцами, ругался красными метками, но в итоге отсеял откровенную отраву и оставил несколько видов мяса, которые система назвала условно пригодными.

Условно — хорошее слово.

В этом месте почти всё было условным: безопасность, отдых, шанс дожить до утра. Еда тоже не стала исключением.

Есть пришлось без удовольствия и без самообмана. Просто потому, что телу нужно было топливо.

К его собственному удивлению, мясо оказалось почти нормальным. Если не смотреть на срез и не думать, что именно лежит на языке. Жёсткое, плотное, местами суховатое — что-то между олениной и старым кабаном.

Есть можно.

И на том спасибо.

Так что теперь он ел именно это.

У стены, рядом с раскрытой бронёй и рюкзаком, места хватало ровно на то, чтобы не задевать рану лишний раз. Плоский нагревательный блок лёг на очищенный кусок пола. Следом из подсумка появились несколько заранее срезанных полос мяса.

Запас.

Теперь уже почти обычный.

Он принялся устраивать себе ужин.

Само слово показалось настолько нелепым, что он криво усмехнулся.

Ужин.

Будто всё происходящее ещё имело хоть какое-то отношение к нормальной жизни.

Почему ужин? Потому что внутренний таймер брони упрямо показывал восемь вечера. Восемь, мать его, вечера. По тем часам, которые давно потеряли связь с этим местом.

Здесь не было ни дня, ни ночи, ни рассвета, ни заката. Только полумрак, бетонная сырость, глухая тьма в проходах и воздух, пропахший старым железом, гарью и гнилью.

Но если таймер говорил, что вечер, значит, пусть будет вечер.

Какая разница, как называть ещё один кусок выживания.

Так он и жил. Так и делал.

Нагревательный блок дрогнул слабой вибрацией и начал набирать тепло. Пластина ожила не сразу, с задержкой, будто и ей уже надоело работать в этом мёртвом месте. Когда жар пошёл ровнее, мясо легло сверху. Поверхность медленно темнела, стягивалась, выпускала тяжёлый запах жареной плоти.

Когда-то его бы от этого вывернуло. Теперь только свело желудок. Организм отреагировал быстрее головы, болезненно напоминая, что красивые мысли о брезгливости живут ровно до первого настоящего голода.

Он сидел у стены рядом с раскрытой бронёй и тусклым фонариком. Перед ним шипело мясо твари. Вокруг — мёртвый технический узел, пыль, старые кабели, тёмные углы и город над головой, который давно перестал быть городом.

Без огня. Без посуды. Без нормальной еды.

И почти без отвращения.

Наверное, именно так и остаются живыми: убиваешь то, что хочет убить тебя, потом выживаешь, потом ешь — и идёшь дальше.

2

Тишина вернулась почти такой же, как раньше: густая, давящая, с тухлым воздухом, болью в боку и собственным дыханием внутри. Ничего нового, если не считать тревоги, которая теперь сидела глубже обычного. За последний месяц он слишком хорошо выучил: такая тишина редко приходит одна. Иногда за ней ползёт что-то мелкое, терпеливое и почти бесшумное.

Он оставался у стены, рядом с раскрытой бронёй, рюкзаком и тусклым фонариком. На нагревательном блоке остывали тёмные полосы мяса. Запах жареной плоти висел в помещении, смешивался с пылью, гарью, кровью и старым техническим смрадом.

Бок ныл не резко, а глубоко и мутно. Под полевым пластырем и куском отцовской рубахи что-то пульсировало в такт сердцу. Химия в крови пока держала его, но уже не железной хваткой, а грязными пальцами за край воротника.

Тонкий писк разрезал темноту — короткий, жалкий, со странным надломом в конце.

— Мяу!

Он застыл. Мозг не сразу принял звук, не смог вписать его ни в одну боевую схему. Не визг. Не скрежет. Не щёлканье хитиновых пластин. Не мокрое сопение твари, ползущей по вентиляции.

— Что?..

Слово вырвалось хрипло, почти зло. Тело отработало быстрее головы: рука дёрнулась к модулю, которого рядом не было. Броня стояла раскрытая, тяжёлая, мёртвая без него внутри. Резак лежал у снаряжения, вроде бы рядом, но в такие секунды даже это расстояние казалось издевательством.

Звук шёл из дальнего угла, из тёмного места под столом, куда фонарик почти не доставал. Там, за ножками, кабелями и старой панелью, чернела плотная тень. Обычная тень, если верить глазам. Но без визора он давно не верил глазам.

— Мяу! — повторилось оттуда, резче, уже почти с требованием.

Дальше всё пошло само. Он рванулся к броне, не думая ни о боли, ни о ране. Тело вспомнило порядок быстрее головы: нога в ложемент, плечо под крепление, спина во внутренний слой. Боль полоснула бок так, что в глазах на миг потемнело, но руки уже работали.

Замки ударили по направляющим. Броня начала сходиться сзади, ещё не закрытая до конца, ещё щёлкающая сервоприводами, а визор уже вспыхнул перед глазами и без долгой диагностики бросил комнату в боевой полутон: стены, стол, стул, кабели, шкафы, заваленный угол. Контуры дрожали, но держались. Источник звука визор отметил почти сразу — тёмное место под столом, за старой металлической пластиной.

Боевой модуль оказался в руке раньше, чем броня успела закончить фиксацию. Ствол пошёл в угол тихо, ровно, без лишнего движения.

— Мяу!

Теперь звук ударил прямо по нервам: из-под стола, из узкой щели между панелью и стеной. Палец лёг на спуск. Ещё доля секунды — и он разнёс бы этот угол вместе с пластиной, кабелями и всем, что там сидело. Если это была мелкая тварь, разведчик, личинка или новая форма, лучше размазать её сразу, пока она не метнулась под недозакрытый шов, не вцепилась в внутренний слой брони и не добралась до раны.

Но звук повторился. Тонкий, жалкий, живой.

Он замер. Не опустил оружие, просто не нажал. Потом шагнул ближе, удерживая модуль на линии огня, и носком брони сдвинул старую пластину в сторону.

Из темноты на него смотрели два голубых огонька сквозь слипшуюся шерсть.

Существо сидело под столом, вжавшись в пыль и старые кабели. Грязное, облезлое, с торчащими рёбрами, распластанными ушами и слишком большими глазами. Оно дрожало всем телом, но всё равно открыло пасть и выдало ещё одно:

— Мяу.

Ствол опустился самую малость.

Не потому что он сразу понял. Как раз наоборот — понял поздно. Непозволительно поздно для человека, который когда-то слышал этот звук тысячу раз. Просто память, задавленная месяцем подземной мясорубки, сначала выдала привычную метку: угроза. Всё, что шевелилось в темноте, могло прыгнуть, укусить, плюнуть ядом, пролезть под броню или привести за собой стаю.

А простые вещи остались где-то далеко. За городом, за войной, за приказом, за той чертой, после которой обычный писк уже не был обычным писком, а становился сигналом к выстрелу.

Он стоял с модулем в руке и смотрел на этот грязный комок под столом, пока мозг наконец не собрал картинку целиком: шерсть, лапы, уши, тонкий хвост, дрожащий бок, жалкий открытый рот.

— Твою мать… — выдохнул он. — Кот.

Броня снова разошлась с тяжёлым шипением. Он вывалился наружу почти боком, криво, сдерживая рык, когда рана вспыхнула горячей болью. Одна рука сразу ушла к стене, другая подобрала фонарик с пола. Свет дрогнул, скользнул по столу, старым кабелям, пыли и остановился у тёмного угла.

Котёнок замер там, вжавшись в грязь под столом.

Тусклый свет задел его морду, и зверёк сразу зажмурился, прижал уши сильнее и выдал уже не мяуканье, а почти истеричный писк:

— Мяу!

— Стой, — рыкнул он.

Вышло слишком грубо. Не просьба, а команда, которой можно было остановить штурмовую группу перед зачисткой. Котёнок дёрнулся, зашипел тонко и жалко, попытался забиться глубже в темноту. На миг из-под стола блеснули две ярко-голубые точки — глаза поймали свет фонаря и тут же погасли, когда он отвернул морду.

— Вот же...

Он выругался уже без злости, скорее на себя. Опустился ниже, насколько позволял бок, и отвёл фонарик чуть в сторону, чтобы не бить зверьку прямо в глаза. Потом медленно протянул пустую руку ладонью вниз, не приближаясь слишком резко.

— Тихо. Не дёргайся. Я тебя не трону.

Голос вышел хриплым, чужим, пропущенным через боль и усталость. Для маленького зверя — едва ли лучше рыка. Другого у него сейчас всё равно не осталось.

Комок под столом уже не кричал. Вжался в стену, выгнул тощую спину и распушил шерсть, насколько позволяли силы. Получилось жалко: не зверь, а мокрая грязная тряпка на тонких лапах. Из горла шло тихое ворчание вперемешку с шипением, но даже оно звучало не угрозой, а последней попыткой казаться больше, чем есть.

На секунду рука задержалась.

Как он вообще тут оказался?

В нижнем секторе, среди тварей, ядовитой пыли, завалов и мёртвых техмагистралей. Один. Такой мелкий, что его могло прихлопнуть первым же куском бетона. Кошка могла притащить выводок в какую-нибудь сухую щель под коммуникациями. Могла уйти за едой и не вернуться. Могла сама стать едой. В этих тоннелях вариантов хватало, и почти все заканчивались одинаково.

Лишнее.

Он оборвал размышления. Не время. Не задача. Живой — значит, сначала вытащить. Остальное потом.

Память подсунула старый приём: брать за загривок. Не гладить, не лезть пальцами к морде, не изображать доброго идиота. Загривок — и всё. Так таскали котят, так их можно было удержать, если они ещё не успели превратиться в клубок когтей и зубов.

Рука пошла вперёд медленно. Зверёк шипел, пятился, цеплялся лапами за пыльный пол, но места у него почти не оставалось. Пальцы сомкнулись на загривке. В ту же секунду мелкий успел дважды цапнуть его за перчатку и полоснуть когтями по пальцам.

Бесполезно.

Хватка сделала своё дело. Тощий комок почти сразу обмяк и повис в руке, как грязная тряпка с глазами. Лёгкий до злости. Будто из него вынули весь дух, оставив только кожу, кости и упрямое желание не сдохнуть.

— Как тебя угораздило? — тихо пробормотал он, вытаскивая его на свет. — И где твоя мать?

Ответа, конечно, не было. Зверёк только покосился в сторону, словно его качнуло невидимым сквозняком, и коротко мяукнул уже тише, без прежней истерики.

— Ну что ж, — сказал он после паузы, — раз уж мы тут вдвоём, пойдём. Покормлю. Думаю, тебе такое понравится меньше, чем мне. Но выбирать у нас обоих хреново получается.

Подняться получилось не сразу. Бок тут же отозвался горячей полосой, и пришлось на секунду замереть, удерживая зверька на вытянутой руке. Потом всё-таки удалось выпрямиться, прихватить фонарик и сделать несколько осторожных шагов к временному привалу — туда, где рядом с раскрытой бронёй лежали рюкзак, аварийная капсула, нагревательный блок и остатки его странного ужина.

Беглый взгляд нашёл чистый клаптик пола возле нагревательного блока. Не чистый по-настоящему — просто там было меньше пыли, осколков и кабельной трухи. Для этой дыры уже почти роскошь.

Туда он и опустил зверька.

Мелкий сразу собрался напряжённым комком, готовый снова шипеть и рвануть в темноту, но почти тут же замер. Нос дёрнулся. Потом ещё раз. Запах мяса оказался сильнее страха.

— Ну вот, — хрипло усмехнулся он и тут же поморщился от боли. — А то мяу-мяу.

Кусок твариного мяса лёг рядом. Нож разделил его на мелкие волокна, и несколько кусочков отправились ближе к зверьку. Совсем немного: чтобы не подавился, не вывернуло, не сдох от первой же еды.

Мелкий смотрел на мясо, потом на него, потом снова на мясо.

— Ешь, — сказал он тише. — Тут гурманов давно не осталось.

Зубы вцепились в кусок сразу. Передние лапы прижали добычу к полу, будто та могла ожить, убежать или её сейчас отберут.

Ел жадно, давился, рычал и мяукал одновременно. Получалось сиплое бормотание, в котором было больше голода, чем злости.

Кривая улыбка сама появилась на его лице — почти незаметная под грязью, щетиной и усталостью. Он отрезал ещё немного, подвинул ближе, но мелкий тут же дёрнулся в сторону, прижал добычу к полу и заурчал громче. Решил, что сейчас заберут.

Улыбка стала шире.

— Это, значит, у тебя спасибо такое?