Пёсья работа

Марат ничего ей не ответил и отправился за своей одеждой.

О том, чтобы натягивать пиджак — единственный предмет одежды, который не успел ни от чего пострадать — прямо на грязную сорочку, не могло быть и речи. Марат снял рубашку и комом засунул её в рукав изгвазданного в песке пальто, а потом влез в строгие рукава, застегнул все пуговицы прямо поверх майки и мельком глянул на своё отражение в оконном стекле, за которым давно успело стемнеть. Оттуда на него смотрел ни дать, ни взять, соседский алкаш дядя Равиль, который все детские годы Марата примерно в таком виде изображал у них во дворе игру в нарды или в шашки со своими собутыльниками. Именно его бабушка приводила в пример всякий раз, когда требовалось обрисовать Марату самое дно человеческой жизни.

Как же она ошибалась…

Он снова наткнулся на докторшу в коридоре, на этот раз она со слегка обсохшей псиной на руках умудрилась подкрасться к нему со спины, пока он гипнотизировал взглядом дверь злосчастной смотровой и не решался туда войти.

Для своих монументальных форм эта женщина ходила удивительно бесшумно.

— Не стала ждать, сразу отнесла на рентген. У Нормы сломана лапа, со смещением, очень похоже, что её сбило что-то вроде мопеда. А так она у нас исключительно здоровая девушка, анализы я сделаю для порядка, но... Повезло, что вы так вовремя её подобрали. Домашние собаки недолго на улице живут, особенно маленькие.

— Как вы её назвали?

— Как на чипе. Норма. Опера такая есть. А что?

Двести лет не краснел, подумал Марат, чувствуя, как загораются щёки.

— Да я что-то… Замечтался, скажем так. Придумал ей имя.

— Хоть горшком зовите, — снова звякнула смешком Варвара Максимовна, будто бросила скальпель в один из этих жутких эмалированных лотков. — Я сейчас сделаю репозицию и наложу лангету, но эти манипуляции только под наркозом, такую боль животное терпеть не сможет. И ещё я бы рекомендовала оставить её в стационаре клиники на ночь, под наблюдением. Мы с вами не знаем, как она наркоз переносит.

— Конечно, конечно, — рассеянно закивал Марат.

— Можете пока оплатить.

Из дырки в плексигласе рука с алыми ногтями уже высовывала терминал. Высветившейся на экране суммы Марат не ожидал. Сломанная собачья лапа стоила двух ужинов в шикарном ресторане. Даже, пожалуй, что и трёх. Но гонорар за сегодняшний успешный приговор позволял ему ужинать, не глядя на счёт, три месяца точно, а потом приглядывать одним глазком. Марат приложил карту.

“Недостаточно средств на счёте”.

Глаза моргнули, но надпись не исчезла. Наверное, какая-то ошибка.

— Можно ещё раз?

“Недостаточно средств на счёте”.

Стыд рухнул на Марата, словно обвалившийся потолок. Большего позора в свой жизни, чем публичная нехватка денег, он и представить себе не мог. В его голове понятия “нет денег” и “мужчина” физически не могли пересечься по законам этой вселенной.

Но именно сегодня пересеклись.

И теперь на него смотрели аж целых три пары глаз. Серые, в опахалах нарощенных ресниц, злорадствовали из-за исцарапанного плексигласа. Голубые удивленно округлились, брови над ними стали домиком, и Марату показалось, что он отобрал у их хозяйки обещанную конфету.

И карие, чуть раскосые. Той, которой его деньги были нужнее всех. Но лисья мордочка беззаботно распахнула пасть, оттуда на сторону повис розовый язык, и, глядя на дурашливую физиономию, Марат мог поклясться, что собака… улыбается.

А вот ему было не до улыбок.

— Минуту, я кое-что уточню.

Пальцы судорожно пролистали список последних банковских операций. Обещанного гонорара среди поступлений не значилось. А остаток суммы на счёте был ровно на пять тысяч меньше, чем нужно.

— Будьте добры, ещё пару минут, мне нужно позвонить, — опустив глаза, выдавил из себя Марат и прямо в одном пиджаке бросился на крыльцо.

Абонент ответил только с третьего раза, да ещё пять минут потратил только на то, чтобы вдуплить, кто вообще ему звонит. После этого его односложные восклицания стали простыми предложениями, но половину слов Марат не разобрал. С дикцией у абонента и так было не алё — сетевые таблоиды печатали тексты того, что он нёс со сцены, с ошибками из-за банального мисхёрда. Вдобавок и музыка долбила по ушам даже Марату, который слышал её исключительно через динамик телефона, а находящийся с другой стороны телефонной линии МС Занни, он же бывший подсудимый Вадим Колесниченко, две тысячи первого года рождения, и вовсе должен был оглохнуть.

— Где мои деньги, Вадик? — опустив вежливость, спросил Марат.

— Будут бабки, бро, всё будет, — в трубке послышался стеклянный звон и дамский хохот.

— Ты должен был мне заплатить сегодня, срок в договоре.

— Сегодня ещё типа не закончилось, Маратик, — шутка казалась абоненту и окружающей его компании очень смешной.

— Мне нужны мои деньги, сука, и немедленно, — слова просачивались по одному сквозь стиснутые зубы и уходили в микрофон так, словно Марат их туда проталкивал силком.

— А ты, мля, заслужил эти деньги? — следующую фразу Марат уже не разобрал из-за грохота колонок. — … ваще зря. Ты должен был меня отмазать начисто, а я в итоге на условном и без тачки. Так что слушай сюда…

— Нет, это ты слушай сюда.

Из трубки нёсся хрип и ритмичное уханье танцпола, пока Марат орал в трубку матом, объясняя, кем он считает людей, не исполняющих договорные обязательства. То, что Вадик под кайфом влетел прямо на Каменноостровском в лоб другой тачке и угробил её водителя с пассажиром, Марат в вину ему не ставил — это навсегда осталось в зале суда, и судить малолетнего дятла за это больше не смогут.

Но тут в трубке хлопнуло и шум словно накрыло пуховой подушкой. Телефон явно унесли в более спокойное место.

— Марат Антонович, прошу прощения, что вы хотели обсудить с Вадимом?

Ровный, спокойный голос. Ясно, Павел изъял у придурка телефон и пытается опять прикрыть ему задницу. Вежливый шкаф Паша был приставлен к Вадику охранником — после первых же нескольких приводов и связанных с ними скандалов в прессе солидный отец недоумка потерял терпение, но очень скоро охранник стал Вадику и мамкой, и нянькой, и шофёром, и поваром, и персональным вытрезвителем. Одним словом, решалой, каменное лицо которого не меняло выражения, даже когда он в заблёванном костюме вытаскивал до синевы бухого подопечного через заднюю дверь ночного клуба, не дожидаясь, пока к парадному крыльцу подкатит с полной иллюминацией наряд, вызванный посетителями на очередной устроенный Вадиком дебош.

— Марат Антонович?

— Простите, Павел, я задумался. Вадим мне не заплатил остаток суммы, и я хотел уточнить, почему. Мне срочно нужны деньги.

Трубка тяжело вздохнула.

— Марат Антонович, я буду вам очень благодарен, если вы обождёте до утра. К сожалению, Вадим сейчас недоговороспособен.

— Уже упоролся? Как успел-то за два часа всего?

— Недоглядел я, упустил у здания суда и только сейчас обнаружил его с дружками в этом заведении, уже в непотребном виде. Он… эээ… празднует окончание слушания. Клянусь вам всем святым, что есть, с утра я лично проконтролирую перевод, а пока могу только принести вам извинения от имени его батюшки и от себя лично. Мы осознаём, что ситуация недопустимая, но…

— Я понял, Паша. Спасибо.

Павел ещё что-то говорил в трубку, но Марат нажал кнопку и сунул телефон в карман, а следом сунул туда же ладони. Он не знал, сколько простоял на крыльце, но сведённые холодом пальцы подсказывали — порядком. Надо возвращаться. Да что за ерунда, ему не было так позорно расспрашивать очередного свидетеля, насколько хорошо он разбирается в модельном ряде BMW для того, чтобы с уверенностью утверждать, что именно автомобиль его клиента выписывал вензеля сразу по трём полосам набережной незадолго до аварии, как признаться двум немолодым тёткам, что он не в состоянии оплатить счёт. Но какое-то решение искать всё равно придется.

И желательно — до закрытия клиники.

Врач так и сидела в холле, начёсывая причину душевного раздрая Марата между ушами.

— Скажите, а стационар — это обязательно? — спросил Марат, колотясь в ознобе.

— Сколько вам не хватает? — ответила вопросом на вопрос толстуха, даже не подняв на него глаз.

— Я могу завтра оплатить. Завтра у меня… получка.

— Сколько?

— Пять тысяч, — сдался Марат.

— Ирина Владимировна, разделите счёт, пожалуйста.

— Варвара, ну, ё-моё!

— Он завтра мне отдаст.

Рыжая закатила глаза в потолок, но переведя взгляд на настенные часы, всё же склонилась к клавиатуре. Ногти оглушающе цокали в повисшей тишине. Через минуту терминал снова высунулся из плексигласовой бойницы.

— Платите и идите.

— Я дождусь, — ответил Марат, приложив карту. На этот раз терминал удовлетворённо пискнул, высасывая с его счёта последние копейки.

— Зачем? — удивилась толстуха.

— Затем. Мне важно знать, что… Что всё в порядке.

— Дело ваше, — пожала плечами докторша и бесшумно уплыла по коридору.

А Марат завернулся в грязное пальто и сполз по стене на скамейку, приготовившись ждать. Он не любил оставлять долгов. И если можно частично отдать их сегодня — почему нет?

Только сейчас он почувствовал, насколько устал. Батарея за его спиной жарила немилосердно, но от этого жара хотя бы прекратили мелко трястись плечи. Глаза закрылись будто сами сбой, и Марат слышал, как закипает за стойкой электрический чайник, как перестают цокать клавиши и вода тонкой струйкой бьётся о стенки фарфоровой чашки. На стене мерно тикали часы. Обыкновенная человеческая жизнь, в которую он и сам царапался последние десять лет, но так и не процарапал входа, в который смог бы пролезть. Слишком уж большой груз держал его снаружи, хоть и удалось за эти годы уменьшить его до величины, которую хотя бы можно было выносить.

— Чаю хотите?

Марат вздрогнул и открыл глаза. Рыжая регистраторша поставила на подоконник рядом с ним потемневшую от заварки, исходящую паром кружку.

— Я был уверен, что вы с удовольствием сдадите меня в полицию, — он проводил взглядом спину, завёрнутую в самовязаную шаль, и спохватился: — Спасибо.

Шаль стекла на спинку потёртого кресла, а Ирина Владимировна выволокла из шкафа ядовито-зелёный пуховик с капюшоном и начала облачаться.

— Если Варвара говорит, что отдадите, значит, отдадите. Она в людях редко ошибается. Кружечку потом поставьте сюда. И скажите Варваре, что я смотровую заперла. У нас там лекарства всякие, рецептурные, нельзя без присмотра. А то ходят всякие.

Ясно, у самой регистраторши Марат такого доверия не вызывал.

Он кивнул и снова закрыл глаза.

Песок, проклятый песок. Докуда хватало глаз. Самая жуткая картина на свете: сверху выцветшее, как наволочка, небо, снизу — такой же выцветший песок. Словно бы рекламную картинку с изображением райского пляжа забыли на всё лето под палящим солнцем. Ветер несёт пыль, извивающуюся вихрями, собирающуюся в грязно-бежевые волны в обманчивой тишине. Тишине, которая заканчивается в самый неподходящий момент. Когда между небом и песком встаёт безжалостный огонь. И мир вокруг раскалывается на миллион осколков.

От прикосновения Марат аж подскочил на скамейке, краем уха услышав под ногами звон разбитой кружки. Чёрт, кажется, он умудрился уснуть прямо в холле. Зрение вернулось и сфокусировалось на круглом лице с голубыми глазами, перепугавшимися не меньше его самого.

— Простите, я соберу… — ну, хотя бы чай он умудрился как-то выпить, подумал Марат, не обнаружив под ногами коричневой лужи

— Что ж вы пугливый такой?.

— Я только задремал, а тут вы хватаетесь. Не одолжите веник?

Докторша нырнула за стойку и протянула ему пластиковую щетку. Марат с усердием начал собирать фарфоровое крошево в кучу.

— Как дела у вашей пациентки? Нормы? — спросил он, лишь бы что-то спросить.

— Очнулась, теперь отдыхает. Метите быстрее, мне давно домой пора.

— Далеко живёте?

— Далеко.

— Это отлично.

— Да уж, просто супер.

Марат смёл осколки в собственную мятую рубашку, завязал узлом и сунул всё в корзину для мусора.

— Я хотел предложить подвезти вас. Метро неблизко, а погода не радует.

Варвара Максимовна, успевшая переодеться в джинсы и свитер, открыла было рот, но Марат успел первым:

— Не отказывайтесь, пожалуйста. Вы меня сегодня очень выручили. Услуга за услугу, ничего личного.

— А бензина у вас хватит? Не хотелось бы застрять на полдороге или оплачивать вам ещё и его.

— Я с утра залил полный бак.

— Тогда везите, хрен с вами, — устало резюмировала докторша и полезла в шкаф за одеждой.

Глава 2. Варя.

Варя куталась в куртку, косясь на посетителя. Вроде обычный мужик, но в их клинике такие появлялись редко. Большую часть питомцев им приносили женщины, а их супруги, если и появлялись, то одеты были однозначно попроще. В этом же персонаже однозначно чувствовалось что-то неправильное, будто его вклеили на фото пустого холла откуда-то из другого источника, даже особо не стараясь подогнать. Варя могла поклясться, что своих животных у него никогда не было.

И что он в принципе их не любил.

Его брезгливость Варваре была видна невооружённым взглядом — мужчина прикасался к грязной собаке, стараясь минимизировать площадь контакта, даже после того, как узнал, что она домашняя и вряд ли бешеная. Хорошую рубашку из тонкого хлопка выкинул только потому, что на неё налетело воды с собачьей шерсти, а ведь вполне мог бы отстирать и носить себе — никакой особенной грязи на Варину пациентку не налипло. Ни машинного масла, ни жевательной резинки. Ничего из того, что обычно собирают на улице собаки и что испортило бы вещь безвозвратно. Воспитанная Норма даже не обделалась ему на одежду от страха.

А он вышвырнул рубашку в мусорную корзину. И теперь сидит, как кол проглотил, на скамейке, сверкая белоснежной майкой из-под серого пальто, чисто Микки Рурк в одном из тех фильмов, где снимался еще до увлечения пластической хирургией.

Правда, посетитель, в отличие от того Микки, был сильно старше и сверкал бритым черепом. Красавчиком его можно было назвать разве что при сильной близорукости. И вообще он весь какой-то рубленый, мосластый, будто деревянный индеец.

И шрам этот ещё. На половину шеи, а дальше непонятно — его конец уходил под майку и скрывался в недрах серого пальто.

Индеец спокойно ждал, пока Варя оденется. Пока она скомандует ему на выход.

Вот!

Варя нашла нужное слово. Скомандует.

Ему не нужно животное, но он не прошёл мимо, как сделали бы девятьсот девяносто девять людей из тысячи, а подобрал его, будто ему приказали. Вздохнул с облегчением, узнав, что у неё уже есть хозяин. Грязная собака вызывала у мужика исключительно отвращение, но стоило Варе скомандовать, как он покорно отправился её мыть. И отмыл, отмыл хорошо. А потом у него не возникло даже мысли, что можно сбежать, не заплатив.

Может, он полицейский? Нет, вряд ли. Уж больно хорошо на нём сидит и костюм, и пальто, как будто шили на заказ, а это очень недёшево. И при этом на счету даже двадцати тысяч нет? Или может, он бандит? В девяностые они примерно так и выглядели, из тех, что к паханам поближе.

А вы, Варвара Максимовна, в машину к нему сесть хотите, пропищал внутренний голос. Голос подозрительно напоминал интонации её подруги Алёны, которая, разумеется, не могла быть неправа.

Да к кому мы только не садились, мысленно ответила голосу Варя и продолжила вслух:

— Мы можем идти.

Деревянный Марат Антонович тут же вытянулся в струну — ать-два, и схватился за ручку двери. Варе аж понравилось.

— У вас в машине не курят? — спросила она на крыльце клиники, доставая пачку и зажигалку из потайного кармана сумки, который Митя ни за что бы не отыскал, даже если бы полез.

— Почему вы так решили?

— Вы за три часа ни разу покурить не вышли. Значит, не имеете такой вредной привычки.

— Я бросаю. Стараюсь держаться. Но крест не ставлю — сорвусь, значит сорвусь.

— А я тоже бросаю, — призналась Варя с сигаретой в пальцах.

— По вам видно.

Кажется, индеец и к ней не испытывает никакого сочувствия. А подвезти предложил, потому что так положено. Как он сказал — услуга за услугу? Бухгалтерию подбивает.

— Вы Аллена Карра читали? — спросила Варя. — Очень мотивирует!

— Фигня полная.

— А одна вещь в точку. Если бросать не сразу, а уменьшать количество, однажды останется всего одна сигарета, встречи с которой будешь ждать, как манны небесной. Весь день о ней мечтать. И вот от неё отказаться очень трудно, почти невозможно.

— Вы курите после работы? Ритуал такой?

— Да, чтобы переключиться. Ну и пока домой еду, запах выветривается. Не хочу сыну плохой пример подавать.

— Тогда лучше и правда на воздухе. В салоне одежда пропахнет. Будем с вами оба вонять, как маргиналы.

Варя прикурила и посмотрела на насупленного Марата Антоновича, втянувшего голову в плечи и спрятавшего кисти рук в карманы грязного пальто. Ну да, легковато он оделся для питерского февраля. В метро поди не ездит и по улицам пешком не бегает. Иначе бы хоть шапкой лысину прикрыл. Она вздохнула, вспомнив заброшенную из-за писательства шапку, которую вязала Мите. Корзинка с торчащими из клубков спицами второй месяц пылилась в подсобке клиники.

— Может, вы машину прогреете?

— Мою машину греть не надо.

Он нажал кнопку на брелке и в пяти метрах от крыльца вспыхнули белым две фары. Варя свистнула бы, но в сорокет свистеть уже было неприлично. Автомобиль внушал. В таком трястись от холода всю дорогу точно не придётся.

— Солидно для человека, который прокинул нашу контору на пять тысяч, — ляпнула Варя и прикусила язык. Сейчас она точно пешком пойдёт.

Мужчина скривился:

— Хотите верьте, хотите нет, ситуация для меня так же неприятна, как для вас.

— Вряд ли вас на вашей работе хоть раз на деньги опускали.

— Вы правы. Сегодня опустили впервые за всю мою карьеру. Вы садиться будете? Я уже замёрз.

Варя с сожалением выкинула недокуренную сигарету и заторопилась в сторону светящихся фар.

— А кем вы работаете? — поинтересовалась она, усаживаясь на переднее сиденье и пытаясь нащупать под задницей застёжку от ремня безопасности.

— Я адвокат.

— Ого! А какие дела ведёте?

— Не дела, а процессы. Разные. В основном уголовные.

Застёжка, наконец, нашлась и теперь Варя пыталась на ощупь впихнуть в неё конец ремня, но щелчка так и не последовало. Индеец молча включил в салоне свет, вынул ремень из её пальцев и через секунду под ягодицей щёлкнуло, а Варя теперь была надёжно пристёгнута к сиденью.

Ладони мяли ремешок сумочки, пока автомобиль выруливал из кармана возле клиники.

— Адрес-то скажете? — Марат Антонович скосил на неё тёмные глаза.

— На Проспект Просвещения. К метро, там недалеко, я дойду, — она почувствовала, как в ней снова просыпается осторожная Алёна.

Опять эта Алёна. Если бы не её способность смотреть сразу пять каналов одновременно с занятиями йогой и выпечкой пирогов, Варя бы сейчас не ёрзала на подогреваемом сиденье так, словно это была сковородка.

— Марат Антонович… — аккуратно начала она, ругая себя за каждое слово. — Вот вы дорогой адвокат?

— Средний по больнице.

— Не знаете, случайно, сколько могут брать за свои услуги специалисты по авторскому праву?

— От дела зависит. Если ситуация понятная, могут брать фиксированную сумму, но с интеллектуальной собственностью это скорее редкость. Чаще всего берут почасовую оплату. Или, если оспаривается крупная сумма — процент от неё. А что, у вашей клиники увели ноу-хау? Секретные протоколы лечения от глистов?

Руки Вари выкрутили ремешок так, словно собрались добывать из него масло. Зачем она вообще спросила! Нашла, у кого спрашивать. Впрочем, с этим чурбаном можно попробовать поговорить на его языке.

— Консультация нужна лично мне. Если… В общем, если вы мне посоветуете что-то толковое, можете мне деньги не возвращать. Считайте, отработали.

Тонкие индейские губы дрогнули, расползлись в стороны и Марат Антонович неожиданно захохотал во весь голос. Варя даже подумать не могла, что он бывает таким громким. Почти, как Ирина. В клинике он разговаривал так тихо, что приходилось прислушиваться.

— Простите, Варвара Максимовна, я не нарочно, — лысая башка обернулась к ней. — Я готов отработать. На самом деле, мне интересно узнать, зачем такой женщине, как вы, адвокат. Надеюсь, никто не умер?

— У меня украли книгу, — выпалила Варя. — Точнее, я подозреваю, что её украли. Но не знаю, как доказать.

Если бы в школе Варе сказали, что за хобби она себе заведёт после сороковника, она бы страшно удивилась. Она тогда видела себя чем-то вроде нынешней Алёны: драмкружок, кружок по фото… Любое занятие, которым следовало заниматься за запертой от свидетелей дверью, ну, или хотя бы непубличное, казалось ей бесполезной тратой времени.

Эта позиция, разумеется, не принадлежала ей самой, она вычитала её у кого-то из мотивационных гуру, утверждающих, что всё, что не двигает Варвару к светлому будущему через возможность монетизации — непродуктивно и не стоит внимания. То, что этого внимания стоило, должно было приносить либо деньги, либо славу.

К тридцати годам Варя стала подозревать, что с ней что-то не так — советы из книжек не окупили даже потраченных на них денег, несмотря на все старания, карты желаний, аффирмации, медитации, фен-шуй, корицу в утреннем кофе по четвергам и красные трусы на рожке допотопной люстры, за месяц ставшие серыми из-за слоя пыли толщиной в палец. Варя отправила их с рожка напрямую в мусорку, подписалась ещё на десять аккаунтов продавцов счастья и завела дневник благодарности. В котором заполнила три строчки, а потом снова стало не до того — Мите потребовалось удалить аденоиды.

К тридцати пяти ей стало казаться, что все эти гуру чего-то недоговаривают. Купленный за месячную зарплату курс “Дорога к счастью и богатству” не содержал ни одной свежей мысли, и принес Варе ровно один инсайт — к богатству с помощью этих курсов продвигаются только те, кто их продаёт.

Откровенно говоря, после развода она убедилась в этом окончательно.

До того, как Денис сообщил ей, что уходит к другой женщине, у Вари, зажатой между работой, ребёнком и домашними хлопотами, не хватало времени ни на что, кроме как по привычке насыпать корицы в четверговый кофе. После этого ей перестало хватать ещё и денег. Вытрясти с Дениса даже положенные алименты оказалось той ещё задачкой, а подрастающий ребёнок потихоньку превращался в чёрную дыру, засасывающую всё, что Варе удавалось заработать и подхалтурить на стороне. Кадавр, полностью неудовлетворённый, думала она, глядя на сына, и вздрагивала, вспоминая, чем это закончилось у Стругацких.

Ложась вечером в постель, в которой без Дениса под боком стало гораздо просторнее, она привычно шептала в потолок вызубренные аффирмации, пока однажды не поймала себя на том, что просит у вселенной новые ботинки и три тысячи до зарплаты, после чего разрыдалась так, что пришлось перевернуть подушку сухой стороной наверх.

— Найди себе отдушину, — увещевала ее Алёна, менявшая свои отдушины раз в три месяца, — а то кукуней поедешь.

— Да некогда мне.

— А ты буквально по пятнадцать минут в день. Что угодно. Но не для работы, не для Митьки — только для себя. В конце концов, Митьке тоже нужна адекватная мать, а психолог стоит гораздо дороже, чем абонемент на танцы.

Ему нужен телефон, как у его приятелей, и модные кроссовки, думала про себя Варя, но предъявлять Алёне за такого рода мудрость было несправедливо — у неё самой дома таких Мить имелось двое, ничуть не менее прожорливых. Просто Алёне как-то удавалось тащить их с меньшими усилиями. Ей вообще много чего удавалось.

Пока они сидели за одной партой, педсостав всей школы в попытке предсказать успех своих выпускников во взрослой жизни из них двоих поставил бы однозначно на Варю — отличницу и аккуратистку, а Алёну, к выпускному классу курящую, как паровоз, и стоящую на учёте в детской комнате милиции за пару драк и кражу дешёвых серёжек из лавки с бижутерией, ещё в десятом классе списали в отбросы общества. Но по факту, если представить их жизненные траектории в виде графиков, Алёнина, стартовавшая практически со дна, пересеклась с Вариной где-то в районе Вариного замужества, и далее неуклонно ползла вверх, в то время как траектория самой Вари уныло повисла и болталась вокруг одних и тех же не впечатляющих значений. Сейчас у подруги имелся свой собственный маникюрно-педикюрно-массажный кабинет с полной записью на ближайшие три месяца, а Варя на потоке прививала и стерилизовала районных кошек и собак и чистила им уши, иногда по полдня просиживая в ожидании пациентов.

— Да нет у меня никаких талантов, — отбивалась она от Алёны, для которой загрузить подругу чем-то ещё поверх работы, стало идеей фикс. — И даже не пытайся мне предлагать с тобой в зал ходить.