Смерть - это просто антракт

— Запиши.

— Уже записал. Сорок восемь из тысячи. Осталось девятьсот пятьдесят два.

Бернард поставил печать на бланк и отложил его в сторону.

— Ещё один, — сказал он. — Который думает, что сможет набрать тысячу за год.

— Они все так думают, — сказал Рудгер. — А потом становятся Никем.

— Да, — сказал Бернард. — Потом становятся Никем.

Он взял следующий бланк и продолжил работу.

А в подвале похоронного бюро «Прах и хохот» мёртвый комик сидел на полу рядом с бывшим палачом и маленьким призраком трубочиста, и все трое смеялись. Смеялись над шуткой про палача, который не ходит на свидания. Смеялись над тем, что жизнь (и смерть) всё ещё может быть смешной.

Наверху, в конторе, мистер Гроббинс всё ещё считал деньги. Он не слышал смеха из подвала — живые не слышат мёртвых. Но что-то заставило him поднять голову. Ему показалось, что оттуда повеяло теплом. Не физическим — другим. Тем, которое согревает не тело, а что-то внутри.

— Ты не спишь? — спросил Тим с люстры.

— Призраки не спят, — сказал Эдди.

— Я сплю, — сказал Тим. — Иногда. Когда устаю. Когда не могу больше смотреть на живых.

Эдди прислушался. Из подвала доносился звук. Не голос. Не шаги. Вздох. Глубокий, тяжёлый вздох.

— Гюнтер вздыхает, — сказал Тим. — Он часто вздыхает по ночам. Иногда — плачет.

— Пойдём к нему, — сказал Эдди.

— Он не любит гостей.

— Я не гость. Я жилец.

Он прошёл сквозь стену и направился к двери в подвал. Гюнтер сидел за столом. Свеча не горела — он читал в темноте. Книга была открыта на той же странице — «De risu» — «О смехе».

— Ты пришёл, — сказал он, не поднимая головы.

— Ты ждал меня? — спросил Эдди.

— Я жду всех, — сказал Гюнтер. — Я жду уже триста лет. Жду, когда кто-то скажет мне, что я прощён.

Он поднял голову. Глаза у него были красными — не от бессонницы, от слёз.

— Ты казнил трёхсот человек, — сказал Эдди, садясь на пол рядом со столом. — Это много.

— Я знаю, — сказал Гюнтер. — Я помню каждое лицо. Каждое имя. Каждую последнюю просьбу. «Передайте моей жене, что я люблю её». «Скажите моему сыну, что я не хотел». Я помню всё.

— Ты не убивал их по своей воле, — сказал Эдди. — Ты выполнял приказы.

— Приказы — это не оправдание, — сказал Гюнтер. — Я мог отказаться. Мог умереть сам. Но я не отказался. Я боялся.

Он закрыл книгу. Положил на стол. Посмотрел на свои руки — огромные, шрамированные.

— Ты думаешь, я чудовище? — спросил он.

— Нет, — сказал Эдди. — Я думаю, что ты человек. Который совершил ошибку.

— Несчастным, — повторил Гюнтер. — Смешное слово. Несчастный. Значит, тот, у кого нет счастья. А счастье — это что? Смех? Любовь? Покой? У меня нет ничего.

— У тебя есть мы, — сказал Эдди. — Я. Тим. Миссис Мэйфлауэр. Мы — твоя семья.

Гюнтер молчал. Долго. Потом поднялся. Огромный, занимающий полкомнаты. И сделал шаг. К двери.

— Ты куда? — спросил Эдди.

— Выхожу, — сказал Гюнтер. — Ты сказал, что я часть семьи. А семья — это не подвал.

Он прошёл сквозь дверь. Эдди последовал за ним.

Наверху их ждал Тим.

— Гюнтер! — закричал он. — Ты вышел!

— Вышел, — сказал Гюнтер. — Ненадолго. Посмотреть.

Он прошёл в зал прощаний. Остановился перед гробом, в котором лежало тело Эдди.

— Он был хорошим человеком? — спросил Гюнтер.

— Не знаю, — сказал Эдди. — Я знаю только, что я комик.

Гюнтер кивнул. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу.

— Я не выходил триста лет, — сказал он. — Я забыл, как выглядит мир. А он не изменился. Такой же серый. Такой же одинокий.

— Изменился, — сказал Эдди. — Стало больше машин. И меньше лошадей. Но люди всё ещё смеются. Иногда.

Гюнтер отвернулся от окна. Посмотрел на Эдди.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что напомнил мне, что я человек.

Он развернулся и пошёл обратно в подвал. Но перед тем, как пройти сквозь дверь, остановился.

— Завтра я приду на твоё выступление, — сказал он. — Послушаю твои шутки. Может быть, даже засмеюсь.

— Я буду рад, — сказал Эдди.

Гюнтер ушёл. Тим подлетел к Эдди.

— Он изменился, — сказал он. — Ты изменил его. Одной шуткой.

— Я ничего не делал, — сказал Эдди. — Я просто был рядом.

— Иногда этого достаточно, — сказал Тим.

Они стояли в темноте и смотрели на дождь за окном. А где-то в канцелярии Небесного Порядка загорались новые бланки. Один за другим. Пятьдесят три. Пятьдесят четыре. Пятьдесят пять.

Счётчик тикал. Время шло.

Но впервые за долгое время Эдди не боялся.

Потому что он был не один, а в подсобке, на старом сосновом гробу, спал Гроббинс. Он не слышал, что происходит в подвале. Он не знал, что Гюнтер впервые за триста лет вышел на свет. Он видел сон. Ему снилась Пенни — маленькая, чёрная, с белым пятном на лбу. Она бежала по полю, виляла хвостом и лаяла. Громко, радостно, призывно. Гроббинс улыбался во сне. А рядом, на тумбочке, стояла его новая чашка — старая, треснутая, с отколотым краем. Она тоже снилась. Ей снилось, что её снова наполнили чаем. Горячим, крепким, с бергамотом.— Чёрная ночь... — прошептал во сне Гроббинс.

— Мы летим словно прах... — ответил ему кто-то из темноты.

Кто это был — Гюнтер, Тим, Эдди или просто ветер, — никто не знал. Но в этом шёпоте было что-то такое, что заставило бы заплакать даже самого чёрствого человека.

Но человек спал.

Или не спал, а просто закрыл глаза, чтобы не видеть того, что не вписывается в его картину мира.

А призраки видели. И улыбались.

Потому что улыбка — это единственное, что остаётся, когда отнимают всё остальное.

Слух о премии распространился быстрее смеха.

— Эдди, ты номинирован! — кричал Тим.

— На что?

— На премию «Смех сквозь слёзы». Это самая престижная загробная награда. Дают тем, кто рассмешил больше всех живых и мёртвых за последние сто лет.

— Кто даёт?

— Департамент Отсрочки. Говорят, инспектор Бланк лично утвердил твою кандидатуру.

Эдди замолчал.

— Я не знаю, хочу ли я получать награду.

— Почему?

— Потому что награда — это когда тебя оценивают. А смех не должен оцениваться. Он должен быть. Просто быть.

— Но если ты откажешься, они обидятся.

— Тогда я приму. Но с одним условием: я хочу произнести речь. Не благодарственную. А смешную.

Церемония проходила в пустоте. Департамент выделил специальную площадку — огромное серое пространство, украшенное золотистыми лентами.

В первом ряду сидели миссис Пеннифезер. Ей было уже под девяносто, Уильям с портретом матери, Томми, который вырос и теперь сам водил на спектакли свою дочку, Ленни Брайтон и даже Гроббинс — в лучшем костюме, с блокнотом для записи расходов.

Церемонию вёл инспектор Бланк.

— Дамы и господа. Мёртвые и живые. Победитель — Эдмунд Траурбель!

Эдди поднялся на сцену.

— Спасибо. Статуэтка красивая. Прозрачная. Как моя совесть.

Зал засмеялся.

— Я хочу произнести речь. Не благодарственную. А смешную. Потому что благодарность — это когда ты кому-то должен. А смех — когда ты никому ничего не должен.

Он повернулся к залу.

— Знаете, в чём разница между живым комиком и мёртвым? Живой боится, что его не запомнят. А мёртвый боится, что его запомнят неправильно. Что его шутки перескажут с ошибками. А он хотел — со смехом.

Он поднял статуэтку.

— Эта награда — не моя, а она — ваша. Всех, кто когда-либо смеялся моими шутками. Всех, кто улыбался, проходя мимо «Праха и Хохота». Всех, кто верил, что даже после смерти можно оставаться человеком.

Он засмеялся и зал засмеялся вместе с ним.

Даже Бланк улыбнулся.

— Знаете, — сказал он, — запах стал слабее. Или это мне просто кажется? — Это вам не кажется, — сказал Эдди. Впервые за сто лет. Искренне. Не по регламенту.

— Спасибо, — сказал Бланк. — Вы — лучший призрак, с которым я работал.

— А вы — лучший чиновник, которого я встречал. У вас хорошие смайлики на полях бланков.

Они пожали друг другу руки.Идея пришла неожиданно.

— Тим, ты знаешь кого-нибудь, кто никогда не смеялся?

— Есть один. В пустоте. В самом дальнем углу. Он не смеялся никогда. Даже при жизни. Врачи сказали, что это болезнь. Неизлечимая.

— Хочу его рассмешить.

— Это невозможно.

— А я попробую.

Пустота в самом дальнем углу была не серой, а чёрной. Там сидел человек. Мужчина лет пятидесяти. Смотрел в стену.

— Здравствуйте, — сказал Эдди. — Меня зовут Эдмунд Траурбель. Я комик. Пришёл вас рассмешить.

— Зачем? — спросил человек. Голос был тихим, безжизненным.

— Затем, что это моя работа.

— Не надо. Я не умею.

— А вы попробуйте.

— Пробовал. Тысячу лет. Не получилось.

— Хотите, я расскажу вам шутку?

— Хотите, я скажу «нет»?

— Хотите. Но вы всё равно не скажете. Потому что вы никогда не говорите «нет». Вы просто молчите.

Эдди сел рядом.

— Однажды встретились два Никем. Один спросил: «Ты кто?» Второй ответил: «Не помню». Первый сказал: «А я помню. Я был комиком. Умер от шутки». Второй сказал: «А я умер от скуки. Смотрел на стену и ждал, когда она упадёт».

Человек молчал.

— Первый спросил: «Хочешь, научу тебя смеяться?» Второй ответил: «Не умею». Первый сказал: «А я не умел плакать. Но научился. Когда умер».

— Зачем плакать, если можно не плакать?

— Затем, что после слёз приходит облегчение. Как после смеха.

Эдди рассказал ещё несколько шуток. Человек слушал. Не смеялся. Но его лицо начало меняться. Уголки губ приподнялись.

— Вы улыбнулись, — сказал Эдди.

— Улыбнулся? Не может быть.

— Может. Вы только что сделали то, что не делали никогда.

— Это странное чувство. Как будто внутри что-то щекочут.

— Это смех. Он просыпается.

— Что мне делать?

— Просто улыбайтесь. Дальше всё придёт само.

Человек улыбнулся шире.

— Спасибо.

— Не за что. Это моя работа.

Слух о театре в пустоте дошёл до мира живых. Те, кому врачи сказали: «Вам осталось полгода», те, кто потерял смысл жизни, те, кто ещё не решил — умирать или бороться, — приходили в бюро.

— Их много, — сказал Тим. — Целых двадцать. И все — живые. Почти.

— Почти?

— Некоторые — на грани.

Эдди вышел в зал.

— Добрый вечер. Меня зовут Эдмунд Траурбель. Я мёртв. Вы — почти. Но это не важно. Важно то, что мы здесь. Вместе.

Он рассказал шутку про порог.

— Человек стоял на пороге. Перед ним была дверь. За дверью — неизвестность. Слева — жизнь. Справа — смерть. А он стоял посередине.

— Ты чего застыл? — спросил голос изнутри.

— Боюсь.

— Чего?

— Сделать неправильный выбор.

— Тогда не выбирай. Просто иди. Куда глаза глядят.

— А если глаза глядят в пустоту?

— Тогда иди в пустоту. Там тоже есть жизнь. Или смерть. Какая разница?

— А можно я сначала посмеюсь?

— Зачем?

— Затем, что смех — единственное, что не боится порогов.

Зал засмеялся.

После представления к Эдди подошла молодая женщина. Бледная, с тростью.

— Я знаю, кто вы. Вы — тот, кто научил меня улыбаться. Пять лет назад. Я хоронила мать. Вы залаяли собакой. Я подумала, что это мой пёс. Но у меня не было пса. Это был смех. Который я потеряла. А вы вернули.

— Я не помню.

— А я помню. Каждый день. Когда мне страшно. Когда мне больно. Я вспоминаю ваш лай. И улыбаюсь.

Она протянула руку. Эдди протянул свою.

— Спасибо, — сказала женщина.

— Не за что. Это моя работа.

В конторе Гроббинс пересчитывал выручку. Он взял печенье из пачки, которая стояла на столе, и откусил кусочек. Пачка не уменьшилась. — Мне показалось, — подумал Гроббинс.

— Это бесконечная прибыль, — сказал он, глядя на печенье. — Я богат. Пятнадцать зрителей — семь шиллингов шесть пенсов. Плюс чай и печенье — пять шиллингов. Плюс сувениры — четыре шиллинга. Итого — шестнадцать шиллингов шесть пенсов.

Он взял свою чашку, отпил глоток и посмотрел на трещину.

— Хороший вечер, — сказал он чашке. — Ты тоже так думаешь?

Чашка молчала. Но Гроббинсу показалось, что трещина стала чуть длиннее. Или это просто свет так падал?

Он пожал плечами, закрыл бухгалтерскую книгу и пошёл спать на гроб. Ему приснились аплодисменты. Сто лет он не слышал аплодисментов. А теперь — услышал.канцелярии Небесного Порядка Бернард, Рудгер и Зелёный сидели за столами и смотрели на бланки. Они светились ярче, чем когда-либо. Семьдесят девять. Восемьдесят. Восемьдесят один. Восемьдесят два. Восемьдесят три.