Синдивиды

Уже возвращаясь, я заметил, что в комнате Скоффмана тоже горит свет. Этот факт обеспокоил меня. Тогда меня осенила отличная мысль. Я сходил к Бенджи ещё раз и спросил его, давно ли включён свет в окне моего соседа снизу. Сторож признался, что не следил. Тогда я попросил его понаблюдать в ближайшие ночи за окном Скоффмана, а потом рассказать, часто ли ночью ему не спится. Он ничего не обещал, но согласился помочь — ночным сторожам редко бывает, чем заняться в долгие ночные часы.

Другое происшествие, заинтересовавшее меня куда сильнее, произошло примерно через неделю. Отправляясь утром в университет, я вдруг заметил, что у корпуса стоит полицейская машина. Пообщавшись с коренастым полисменом, бойко разгуливающим у дверей библиотеки с записной книжкой и документирующим все мелочи, я выяснил, что ночью кто-то попытался проникнуть в хранилище, однако не смог взломать дверь и поспешно скрылся. Поскольку до начала занятий ещё оставалось немного времени, я решил взглянуть собственными глазами на то, что оставил после себя преступник.

Злоумышленник, видимо, запасся ломом и взломал чёрный ход, который никем не охранялся, затем проник в подсобное помещение и оттуда прошёл в центральный зал. Здесь он не остановился и долгое время отчаянно пытался взломать тяжёлую дверь, ведущую в запретный раздел библиотеки, но старая дверь мистическим образом не поддалась железному лому. Более того, стеллаж, стоящий напротив двери, был опрокинут. Возможно, грабитель был так расстроен, что выместил свою злобу на книгах, а может, некая сила отшвырнула его от двери прямо на стеллаж. Я поинтересовался у сержанта, найдены ли какие-нибудь важные улики. Но он сперва отмахнулся, а потом сказал, что не найдено даже лома, не то что отпечатков пальцев или следов обуви. Только царапины на дверях да опрокинутый стеллаж свидетельствовали о том, что ночью здесь что-то случилось.

На месте я также нашёл профессора Уолтона, который был крайне обеспокоен случившимся.

— Он пытался пробраться в запретный отдел, а туда просто так никто попасть не отваживается, — заметил он. — Не найдено лома? Его и не было. Тем, кому может понадобиться запретный отдел, не нужны ни лом, ни ключи. Именно от таких негодяев я защитил дверь печатью… Впрочем, неважно. Приходите ко мне домой этим же вечером. Нам нужно кое-что обсудить.

Вечером, как и договаривались, Уолтон встретил меня у себя дома, но на этот раз никакого ужина не состоялось. Не знаю, где пропадала его жена, за весь вечер я ни разу её не видел. В гостиной Уолтон появился с толстой книгой в твёрдом зелёном переплёте, один вид которой поверг меня в шок. Это был Guzgrochas Unsichtbarмонаха Вильгельма Веррукта — запретная книга, хранящаяся в библиотеке под семью замками.

— Понимаю ваше беспокойство, Колпи, — сказал Уолтон голосом человека, который знает, что делает. — Спешу вас успокоить. Этот том не библиотечный, он мой собственный, и я держу его в таком месте, о котором даже Мария не догадывается. Никто не сможет украсть у меня эту бесценную книгу, какие бы злые силы она ни притягивала.

Не думайте, дорогой Колпи, что я сумасшедший адепт культа Гузгроха. Никоим образом, даже наоборот. Последние свои годы я хоть и отдал изучению данного культа, но лишь затем, чтобы противостоять ему. Книга, которую я держу в руках, на первый взгляд может показаться совершенно обычной. В отличие от Пнакотических манускриптов, она имеет довольно простую и известную во всех подробностях историю. Её написал в 1191 году немецкий монах Вильгельм Веррукт, подробно описавший в своём труде то, что видел в Тибете и вследствие чего ослеп. Текст был написан им в полной слепоте с небольшой помощью его брата Анхельма. Видимо, сам Гузгрох наказал Веррукту написать этот текст, ибо благодаря нему сотни адептов теперь имеют представление о том, как поклоняться своему богу. Равно как знаем об этом мы.

Культ Гузгроха — а если быть верным шумерской традиции произношения, то Кушкорум— является объектом изучения всех моих последних лет жизни. А жить мне, как вы понимаете, осталось немного. Видите эту статуэтку на полке? Наверняка вы давно уже обратили на неё внимание, и, возможно, даже догадались, кто здесь изображён. Это миниатюрная статуэтка из слоновой кости, которую привёз мне с раскопок Вавилона мой друг, профессор Кольдовей, незадолго до смерти. Основываясь на том, что пишут мне мои знакомые, могу утверждать, что культ Гузгроха сформировался в Междуречье, во многом по инициативе царя Хаммурапи, хотя истоки этого течения куда древнее. Прежде всего, согласно тщательному и внимательному анализу этой книги — кстати, во всём мире осталось не больше восьми-десяти копий — Гузгрох по неким причинам незрим для человеческого глаза. Молитвы и взывания всегда сопровождаются словами о нём как о незримом боге под зелёным покрывалом. Кроме того, часто его называют «жнецом», однако причин этого я так и не нашёл. Разве что только это отголоски языческих времён, когда культ плодородия вполне мог слиться с образом этого бога. Согласно самому древнему тексту, в нём содержится код, позволяющий, находясь в нужное время и в нужном месте, призвать самого Гузгроха на землю, чтобы он, так сказать, начал жатву. Но более никаких прямых указаний на призвание незримого бога я не нашёл. Есть только время — девятнадцатое число тринадцатого месяца. Я полагаю, девятнадцатое января.

Есть также фраза, которая так и не была никем переведена, и смысл её остаётся непонятен до сих пор. Звучит примерно так — «Рьязклу́ мекхе́н Иггхэврогу́ш» (когда профессор произнёс это, в комнате словно похолодало, а меня пробрала дрожь). Исходя из контекста, это странное заклинание несёт в себе то ли просьбу, то ли призыв Гузгроха. Я также считаю, и некоторые мои коллеги из Англии и Германии поддерживают мою гипотезу, что третье слово, «Иггхэврогуш», может быть вторым именем Гузгроха, либо означает некое понятие, тесно с ним связанное. Как утверждает сам Вильгельм Веррукт, фраза, как и имя, была услышана им в Тибете, произнесённой с небес. Непонятно вообще, является ли она набором случайных слогов и звуков, либо же эта фраза на другом, доселе неведомом лингвистам языке — хотя последнее более вероятно.

Вы, возможно, не понимаете, с чего я вдруг завёл разговор об этой книге? Побудило меня к этому не что иное, как недавнее происшествие. Кто-то пытался пробраться в запретный отдел. Держу пари, что не только адепты Гузгроха, но к тому же из тех адептов, что отчаянно хотят призвать на свет своего бога. И не думайте, Колпи, что его желание абсолютно неисполнимо. Если бы вы видели то, что видел я, вы бы тут же восприняли мои слова серьёзно.

Очевидно, что мой интерес к культу Гузгроха не мог остаться незамеченным. Адептов у него гораздо больше, чем можно сперва подумать. Я уже неоднократно замечал за собой слежку. Адепты давно знают обо мне и о том, что я пытаюсь найти способ остановить их. В отличие от них, я зрим. В последнее время я всё больше боюсь за себя и Марию. На что могут пойти эти безумцы ради своего бога? Вы знаете, что вот уже второй месяц я храню под подушкой заряженный пистолет? Я боюсь их, и страх усиливается по мере того, как приближается девятнадцатое января. В прошлые годы ничего так и не произошло, и слава богам, но у меня недоброе предчувствие, а оно меня никогда не подводит. В этот раз что-то действительно может случиться. Что-то непоправимое и мне пока непонятное. Страх помогает мне работать над переводом книги с утроенной силой, но до сих пор я не нашёл ничего, что могло бы даже навести на мысли о том, в каких краях и каким образом должен быть проведён обряд. А это значит, я не могу воспрепятствовать адептам Гузгроха, если они и вправду затеяли свой гнусный ритуал.

— Но как же так, Колпи? — вдруг спохватился профессор. — Почему вы не остановили меня раньше? Вам стоило уйти тогда же, когда вы увидели эту книгу у меня в руках. Ведь теперь вы находитесь в такой же опасности, как и я. Мне не стоило впутывать вас в это тёмное дело…

Однако я заверил Уолтона, что он всё делает правильно, поскольку в борьбе со злым культом стоит приобретать так много союзников, как это только возможно. Стоит заметить, что я даже немного верил всему тому, что рассказал мне профессор. По крайней мере, не всякая выдумка может похвастаться такой чёткой структурой и твёрдой системой аргументации, какая была в теории Уолтона. Да, я не верил ему до конца, и вряд ли бы поверил, даже если бы он показал мне все места в книге Веррукта, что подтверждают его выводы. Меня совершенно не настораживала мысль, что слова Уолтона подозрительным образом рифмуются с тем сном, который я уже неоднократно видел по ночам. Однако кто стал бы на моём месте пытаться найти между этими событиями некую логическую связь?

Потом Уолтон спросил о Скоффмане. Бенджи целую неделю следил за его окном и сообщил мне, что тот часто ночью не спит и засиживается с зажжённым светом допоздна. Прошлой ночью, когда неизвестный попытался попасть в запретный отдел, Бенджи видел, что около двух ночи Джон покинул апартаменты и вернулся лишь через полтора часа, усталый и чем-то озлобленный. За это время он вполне мог успеть дойти пешком до университета и вернуться обратно. Кроме того, до этого Скоффман никогда не покидал свои комнаты посреди ночи. Судя по всему, именно он пытался пробраться в запретный отдел.

— Но ведь вы видели у него его собственный том Guzgrochas Unsichtbar, не так ли? — озадаченно возразил Уолтон. — Зачем ему ещё один? Наверняка это потому, что он не знает немецкого, и ему нужен перевод. Либо наши рукописи отличаются, и он обладает лишь сокращённым текстом, которого ему не хватает. В любом случае, библиотечной книге пока ничто не угрожает. Продолжайте следить за ним, Колпи.

В тот вечер я покинул дом Уолтона, а на следующей неделе началась подготовка к полугодовым экзаменам, и я не то чтобы совсем забыл о всех тех словах, которые наговорил профессор — я просто решил обмануться, заверив себя в том, что вся его речь является бредом пожилого человека и не стоит того, чтобы переживать из-за неё. Уж больно невероятно она звучала. Напомнив себе, что я в первую очередь студент и должен учиться, а не тратить время попусту, я с головой окунулся в экзамены. Впоследствии я провёл немало времени в размышлениях о том, мог ли я хоть что-то сделать для спасения профессора, но со временем всё больше совесть взывала ко мне, и теперь я почти уверен в том, что именно на моей совести лежит его смерть.

IV

Н