Хитрый заяц

— Ну что, кто сегодня? — протянул он, продолжая лениво вращать копье в пальцах. Древко свистело, рассекая воздух.

Рыцари переглянулись. Этот взгляд был им знаком — взгляд людей, которых зовут не на тренировку, а на собственную казнь, и они это прекрасно понимают. Молчание затянулось. Наконец, вперед шагнул один — молодой, широкоплечий, с рыжеватой щетиной на подбородке. Он еще не успел сегодня размяться, и по его лицу читалось мрачное принятие неизбежного.

— Я, — выдохнул он, поднимая учебное копье. — Только будь поласковее, Лоэн.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было вызова — лишь горькая ирония солдата, знающего, что через пять минут он уйдет с этой площадки, покрытый синяками и ссадинами, но уйдет на своих ногах. И это уже будет маленькой победой.

Лоэн ничего не ответил. Лишь улыбка его стала шире, обнажив край зубов, а в глазах вспыхнул тот самый огонь — предвкушение. Он не встал в стойку, не принял оборонительную позицию. Он просто исчез с того места, где стоял.

Его тело окутало безумие боя. Движения были непредсказуемы, лишены всякой логики, которую вдалбливали новобранцам на уроках фехтования. Он не атаковал — он врывался, словно штормовой ветер, ломающий вековые сосны. Копье в его руках было не оружием — продолжением его воли, быстрым, гибким, беспощадным. Рыцарь едва успевал уклоняться, блокировать, отступать. Древко Лоэна било по корпусу, по ногам, по рукам — не смертельно, но болезненно, оставляя на коже росчерки будущих гематом. Никаких правил. Никакой пощады. Только танец хищника, играющего с жертвой перед последним укусом.

Остальные рыцари молча наблюдали, и в их глазах читалось одно: хорошо, что не я.

В лаборатории время вновь обрело свой привычный, дробный ритм. Сахароза отдышалась лишь спустя минуту после ухода Лоэна. Сердце колотилось где-то у горла, а ладони под белыми перчатками были влажными. Она машинально поправила очки, перевела взгляд на колбу — и охнула.

Время! Она сбилась с графика наблюдения!

Схватив лабораторный журнал, она принялась лихорадочно записывать показатели, сверяясь с песочными часами на полке. Реакция ушла чуть дальше, чем планировалось, но всё ещё была в допустимых пределах. Она выдохнула, сделала пометку на полях и вернулась к работе. Но даже когда руки её были заняты перегонкой и фильтрацией, в голове продолжал звучать его голос. Низкий, вкрадчивый, словно остаточный звон колокола после того, как сам звон давно стих.

Он пришел через три часа.

Дверь отворилась без стука, пропуская в комнату запах вечерней сырости и металла. Лоэн переступил порог уже в другой форме — простой, но опрятной, волосы влажные после умывания, на скуле — свежая царапина, которой он, казалось, не замечал. Лицо его излучало то особое, хищное удовлетворение, какое бывает у человека, только что одержавшего победу. Где-то в лазарете у Барбары его недавний партнер по спаррингу сейчас залечивал ушибы и растяжения, проклиная тот миг, когда решил сегодня выйти на площадку.

Сахароза ждала его. Знала, что придет. И всё же, когда его высокая фигура возникла на пороге, кончики её ушей предательски дрогнули, выдав волнение. Она стояла у рабочего стола, аккуратно нарезая какой-то плотный, волокнистый корень на тонкие, ровные слайсы. Нож размеренно опускался на деревянную доску: тук... тук... тук...

Лоэн замер в дверях, склонив голову набок и наблюдая за этим процессом с видом праздного зеваки, заглянувшего на чужую кухню.

— О-о-о... — протянул он с той особой интонацией, что была одновременно язвительной и напускно-нежной. — Неужто готовка в лаборатории? А я-то думал, здесь только смерть варят.

Сахароза на мгновение замерла, но тут же продолжила работу. Она поправила очки кончиком пальца, стараясь, чтобы голос звучал ровно и профессионально. Не давать ему повода для насмешек. Не показывать страх.

— Нет. Это основа для лекарства от ожогов. Корень галанги. Обладает охлаждающим и регенерирующим свойством.

Она ответила коротко, сухо, надеясь, что он потеряет интерес и уйдет. Но Лоэн не ушел. Он двинулся вперед — бесшумно, словно подкрадываясь. Половицы под его ногами даже не скрипнули. Сахароза не услышала его приближения, а лишь почувствовала: тепло чужого тела совсем рядом, запах стали и вечернего воздуха.

Он остановился за её плечом. А затем, без тени смущения, без малейшего «позволь», протянул руку и накрыл её ладонь своей, сжимающей рукоять ножа. Его пальцы были холодными и твердыми. Он слегка отвел её руку в сторону, освобождая себе пространство перед доской. Взял следующий фрагмент корня и сделал два быстрых, точных среза. Слайсы легли ровно, один к одному, толщиной едва ли не в папирусный лист.

— Так? — спросил он буднично, словно всю жизнь только и делал, что помогал алхимикам с заготовками.

Сахароза застыла. Внутри неё боролись два чувства: молчаливое возмущение от столь вопиющей бесцеремонности и... удивление. Его движения были точны, выверены. Так режет не повар, так режет тот, кто привык обращаться с острыми предметами и знает анатомию — воин, понимающий, как плоть поддается лезвию. Она перевела взгляд на доску, оценивая результат. Срезы были идеальны.

— Д... да... — выдохнула она, не зная, что еще сказать.

Лоэн довольно ухмыльнулся — краем губ, даже не глядя на неё. Он придвинул к себе оставшуюся часть корня и, не спрашивая разрешения, принялся за работу. Нож в его руке ходил размеренно и плавно.

— Ты можешь заняться чем-то ещё, — произнес он тоном, не терпящим возражений, но при этом почти ласковым. — Я нарежу это.

Это было сказано так просто, будто они стояли не в алхимической лаборатории, пропитанной запахами серы и трав, а на обычной кухне, и он вызвался почистить морковь к ужину. Абсурдность происходящего накрыла Сахарозу с головой.

Она посмотрела на него с недоверием, прищурившись за стеклами очков. Но спорить не решилась. Медленно, всё ещё ожидая подвоха, она пододвинула к себе тяжелую каменную ступку, насыпала в неё горсть мелких, пахнущих мятой и полынью лечебных семян и взялась за пестик.

Лоэн краем глаза наблюдал за ней. Его руки двигались автоматически, отточенным годами тренировок движением, но внимание было приковано к ней. Она выглядела загнанной, утомленной бесконечными делами, но не сломленной. В её движениях не было суеты — лишь ответственность и старание. Хрупкая девушка с лисьими ушами, на плечах которой держалась вся алхимическая служба города, пока её господин пропадал в песках Сумеру. И она не жаловалась. Просто работала.

По его лицу вновь скользнула та самая хищная ухмылка — на миг, не дольше. А затем она затерялась, растворилась в холодной сосредоточенности. Он смотрел на свои руки, на нож, на корень, но видел перед собой нечто иное. Пазл, который он только начал складывать.

Нож лег на стол с тихим, удовлетворённым стуком. Лоэн отступил на полшага и скрестил руки на груди, окидывая взглядом свою работу. На разделочной доске, словно солдаты в безупречном строю, лежали ровные, полупрозрачные слайсы галанги — один к одному, без единого изъяна. Он не произнес ни слова. Лишь молча посмотрел на Сахарозу и легким движением двух пальцев пододвинул доску в её сторону. Жест был скупым, почти небрежным, но в нём читалось: я сделал. Дальше — ты.

Сахароза в этот момент была уже где-то далеко. Не в Мондштадте, не в этой комнате с низкими потолками и запахом реагентов, а внутри самого процесса — того особого состояния алхимика, когда мир сужается до пропорций, консистенций и температур. Её руки двигались сами, перетирая семена в ступке, а взгляд был расфокусирован, устремлён куда-то внутрь себя, где формулы и реакции сплетались в единую, понятную только ей вязь.

Когда край доски коснулся её локтя, она моргнула, возвращаясь в реальность. Опустила взгляд на нарезанный корень. Поправила очки и внимательно осмотрела результат. Пауза. Её глаза, увеличенные линзами, пробежались по ровным краям срезов, оценивая толщину, однородность, качество. А затем она кивнула. Коротко, сухо, удовлетворённо. Без похвалы, без лишних слов — просто профессиональное признание того, что работа выполнена правильно.

Она взяла с полки глиняную миску и аккуратно переложила в неё нарезанный корень. Следом отправилась и та смесь, что она только что растолкла в ступке. Взяла другую ступку — тяжелее, из тёмного, почти чёрного камня, — и пересыпала в неё содержимое миски. Взялась за пестик и принялась толочь.

Лоэн наблюдал. Молча. Его глаза, полуприкрытые, с той самой ленивой поволокой, следили за ритмом её рук. А затем он шагнул вперёд — снова бесшумно, снова без спроса. Его ладонь легла на край ступки, придерживая её, а вторая перехватила пестик, мягко, но настойчиво отстраняя её пальцы.

Сахароза охнула, выныривая из своего транса. На мгновение в её глазах вспыхнуло возмущение. Она открыла рот, чтобы возразить, но замерла, глядя на его руки. Он толок иначе. Не так, как она — осторожно, экономя силы. Он вкладывал в движение вес всего корпуса, плеч, спины. Тяжёлый каменный пестик ходил в его ладони с пугающей лёгкостью, перетирая волокна корня в грубую, но однородную массу. Это было... эффективнее. Гораздо эффективнее.