Королева Камелота

– Дорогу! Дорогу его величеству! – кричал он, пробираясь между столами, и те, кто узнавал его, смеялись. – Король Фальк Первый собственной персоной! Прочь с дороги, смертные!

Он забрался на своё обычное место – на скамью у стены, откуда был виден весь зал, и принялся высматривать объект для шуток.

Слуги сновали между столами, ловко обходя гостей, меняя блюда, доливая вино в кубки, унося опустевшие тарелки. Кто-то из них споткнулся о подвернувшуюся под ноги собаку, едва не выронив кувшин, но удержал равновесие, только досадливо чертыхнулся.

Собак было много – штук шесть, а может, и больше. Они бродили под столами, выискивая объедки, тыкались мордами в колени, скулили, когда кто-то прогонял их. Две крупные, серые, с длинными ногами и узкими мордами – подарок Кадваллона, – держались ближе к королевскому столу. Одна из них, молодая и, видимо, самая наглая, уже успела трижды подойти к Гвиневре, положив тяжёлую голову ей на колени.

Гвиневра рассеянно погладила её, но собака не унималась, всё тыкалась носом в её руку, выпрашивая кусок.

– Сидеть, – негромко сказал Кадваллон.

Собака мгновенно поджала хвост и отошла, устроившись у его ног.

– Какая послушная, – заметила Гвиневра.

– Дрессировать собак намного проще, чем людей, – усмехнувшись, сказал граф. – По крайней мере, мои собаки знают, чего я от них хочу.

Королева не успела ответить – к ней склонился сэр Алан.

– Ваше величество, барон Кристан просит слова.

Гвиневра едва сдержала вздох. Она кивнула, разрешая.

Барон подошёл, отвесил поклон. Лицо его раскраснелось от выпитого вина, но стоял он на ногах крепко. В руках он держал небольшое блюдо с румяными пирожками, украшенными узорами из теста.

– Ваше величество, – начал он, и голос его звучал громче обычного, – позвольте преподнести вам скромный дар. Мои жена и дочери пекли их сегодня с утра. С лучшими пожеланиями. За ваше здоровье, за наследника, за Логрию!

Он низко поклонился, протягивая блюдо.

Гвиневра взяла пирожок, поднесла к лицу, вдохнула аромат. Сдобное тесто, яблоки, мёд. Пальцы чувствовали тепло – пирожок был свежим.

– Передайте вашей семье, – сказала она, опуская угощение обратно на блюдо, – что я ценю их труд и преданность. Надеюсь увидеть их на воскресной службе.

Она улыбнулась – тепло, благодарно, но пирожок так и остался лежать на блюде.

Кристан просиял, поклонился ещё раз и, пятясь, отошёл от стола, чуть не столкнувшись с пробегавшим мимо слугой.

Гвиневра перевела взгляд на Кадваллона. Он смотрел на неё, и в уголках его губ дрогнула усмешка.

– Осторожность лишней не бывает, – заметил он тихо.

– Беспечность – роскошь для меня, – ответила она так же тихо.

Он чуть склонил голову, принимая ответ.

Гвиневра взяла кубок, поднесла к губам и не отпила.

Гости рассаживались, слуги разливали вино, в зале стоял тот особенный гул, который бывает перед большим пиром – ещё не шум, но уже не тишина.

И вдруг этот гул стих.

Гвиневра подняла глаза.

Бедивер поднялся из-за стола. Место его было недалеко от королевы – по правую руку, среди высших рыцарей. Он был в парадном плаще, с гербом на груди, и выглядел так, будто собирался в бой, а не на праздник.

Он протянул руку Элейне.

Та сидела среди фрейлин, бледная, с глазами, полными слёз, которые она ещё не пролила. Когда Бедивер протянул руку, она на мгновение замерла, будто не веря, а потом вложила свою ладонь в его.

Он помог ей встать.

Они шли медленно, держась за руки, между столами, мимо замерших придворных. Бедивер – прямой, как его меч, но Гвиневра видела, как дрожит его рука, сжимающая пальцы наперсницы. Элейна – с высоко поднятой головой, но щёки её пылали, и она не могла скрыть улыбки.

Они остановились перед королевой.

Бедивер чуть наклонил голову, и его бас, привычный к командам на плацу, сейчас звучал тихо, почти неслышно для тех, кто сидел дальше.

– Ваше величество, – сказал он. – Мы с леди Элейной хотим получить ваше благословение на брак.

В зале стало так тихо, что Гвиневра слышала, как потрескивают свечи.

Она смотрела на них. На Бедивера – верного, сурового, непоколебимого, который сейчас стоял перед ней с лицом, на котором она никогда не видела такого выражения. Не страх. Не гордость. Это были смущение и надежда.

Поглядела на Элейну – свою наперсницу, которая прошла с ней через годы. Которая держала её за руки, когда умирали оруженосцы. Которая была рядом, когда не было сил быть сильной. Сейчас она смотрела на Гвиневру с любовью, и глаза её блестели.

Гвиневра почувствовала, как к горлу подступает ком.

Она поднялась.

– Встаньте на колени, – сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем она ожидала.

Бедивер и Элейна опустились на колени на каменный пол. Руки их не разжались.

Гвиневра сняла с шеи тонкую золотую цепочку – ту, что носила ещё с Камелиарда, память о матери. Она всегда думала, что отдаст её дочери. Но сейчас знала: нет лучшего момента.

– Бедивер, – сказала она, – ты был верным рыцарем Артура. Ты стал моей опорой, когда рушился мир. Я не знаю человека, которому могла бы доверить свою жизнь больше, чем тебе.

Гвиневра повернулась к Элейне.

– Элейна, ты была мне сестрой, когда у меня не было никого. Ты держала меня, когда я падала, и не дала сломаться. Я не знаю женщины, чьё сердце было бы чище твоего.

Она протянула цепочку, соединив их руки.

– Вы дали мне надежду. Пусть же ваша жизнь будет полна ею. Я благословляю ваш союз. Будьте счастливы.

Элейна всхлипнула, не сдержавшись. Бедивер сжал её руку, и Гвиневра увидела, как дрогнули его губы в робкой редкой улыбке.

– Встаньте, – сказала она. – Негоже будущим супругам стоять на коленях в день праздника.

Они поднялись. Бедивер, не отпуская руки Элейны, повернулся к гостям, и те – кто-то первым, кто-то следом – начали аплодировать. Негромко, но искренне. Кто-то из фрейлин утирал слёзы, кто-то из рыцарей стучал кубками по столу.

Фальк, сидевший за одним из столов, крикнул:

– Да здравствуют молодые! – и тут же получил от соседа локтем в бок: ещё не молодые, ещё только жених и невеста.

Но Гвиневра видела, как он улыбается. Как улыбается Меллигенс – каменный Меллигенс! – и даже на его суровом лице что-то смягчилось. Как Кадваллон поднял кубок, глядя на неё, и чуть заметно кивнул.

Она села на место, чувствуя, как дрожат руки. Элейна и Бедивер вернулись за свой стол, и теперь они сидели рядом – ближе, чем прежде, и Гвиневра заметила, что он не выпускает её руки.

– Это вы устроили? – тихо спросил Кадваллон.

– Что?

– Такая трогательная помолвка, —граф подлил в свой кубок вина. – Благородный рыцарь и прекрасная дама. И оба из ближайшего круга королевы.

Гвиневра покачала головой.

– Я, как и вы, граф, только наблюдаю.

Кадваллон глядел на неё долго, пристально. Королева улыбнулась и принялась осматриваться.

Пир продолжался. Гости пили, ели, смеялись. Кто-то уже громко спорил о налогах, кто-то рассказывал охотничьи истории, кто-то пытался танцевать прямо между столами, но слуги ловко уворачивались, пронося блюда.

Граф Роланд сидел через два места от Кадваллона. Достаточно близко, чтобы Гвиневра видела каждый его подбородок. Каждый глоток, который он делал. Каждую каплю эля, стекающую по его губам и падающую на колени. Он был в парадном камзоле, который трещал по швам, и улыбался – самодовольно, уверенно, будто уже чувствовал себя хозяином положения.

Гвиневра смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает холодная, злая усмешка.

«И это чудовище думает, что я или Моргана согласились бы на его предложение?»

Она перевела взгляд на Кадваллона. Он тоже смотрел на Роланда, и на его губах играла та самая улыбка – лёгкая, почти незаметная, но Гвиневра научилась её читать.

– Считаете, недостаточно хорош для вас? – тихо спросил он, наклонившись к ней.

Он улыбнулся, когда в нос ударил знакомый аромат и поглядел на Гвиневру с немым вопросом.

«Использовали мой подарок. Это значит «да»?»

Гвиневра усмехнулась, отведя глаза.

– Мне кажется, что это я не дотягиваю до его уровня.

Кадваллон приподнял бровь и немного отстранился.

– До его уровня в весе? Или в количестве подбородков?

Гвиневра не сдержалась. Смех вырвался тихий, почти беззвучный, но настоящий. Впервые за долгое время она смеялась не потому, что надо было поддержать разговор, не потому, что этого требовал этикет. Просто – смеялась.

Кадваллон смотрел на неё. Не отводил взгляда. Ловил каждую её эмоцию, каждую морщинку у глаз, каждый отблеск свечей в зелёных глазах. Улыбался.

– Вы очень редко это делаете, – сказал он.

– Что?

– Смеётесь.

Она посмотрела на него. Смех затих, но тепло осталось.

– Раньше это было чаще.

Он кивнул и отвернулся. Молодой темноволосый парень подошёл к графу и, склонившись, начал что-то шептать на ухо. Королева не стала пытаться разобрать, что именно он шептал. Она повернулась к герцогу.

Меллигенс, сидевший справа от Гвиневры, молчал, но когда слуга в очередной раз наполнил его кубок, он поднял голову, посмотрел на неё.

– Хороший пир, – сказал он, грустно улыбнувшись. —Жаль, не все смогли на нём присутствовать.

Гвиневра встретила его взгляд.

– Жаль не только вам, милорд.

– И всё-таки, я думаю, что Артур был бы счастлив узнать, что Логрия продолжает жить, —герцог поднял кубок и отпил.

– И продолжит впредь, —сказала королева и тоже отпила немного вина.

Меллигенс повернулся к сыну, что-то тихо сказал ему. Ваймунд поднял глаза и встретился взглядом с Гвиневрой.

—Ваше здоровье, —чуть склонив голову, Ваймунд выпил содержимое своего кубка.

Гвиневра кивнула ему, но не ответила на его улыбку. Она отвела взгляд. Почему-то видеть его за своим столом Гвиневре было столь же противно, как видеть Роланда.

Благий за своим столом не пил. Он сидел, вжавшись в кресло, и подпирал ладонью голову. С виду казалось, будто старика мучают головные боли. За его столом сидели и другие служители церкви. В том числе Эгидий. Он тихо переговаривался с каким-то седым монахом. Встретившись с Гвиневрой взглядом, священник улыбнулся ей так, как не мог улыбнуться никто другой. Гвиневра улыбнулась в ответ, взглядом пообещав, что обязательно подойдёт к нему позже.

Пир был в самом разгаре, когда Фальк впервые подскочил к Гвиневре. Она как раз слушала поздравления от лорда Годвина, и шут терпеливо ждал, крутя в руках яблоко, пока тот не отошёл.

– Ваше величество, – прошептал он, наклоняясь к самому её уху. – Я только что узнал удивительную вещь.

– Какую же? – спросила Гвиневра, делая вид, что ей скучно, хотя внутри уже закипало любопытство.

– Лорд Этельстан из Долины Низовья, – Фальк сделал паузу, наслаждаясь моментом, – тайно встречается с хозяйкой трактира «Кривой петух» в Двуречье. И его жена, говорят, уже год не разговаривает с ним.

Гвиневра усмехнулась.

– Откуда ты это узнал?

– А я лично слышал, как он нахваливал Суровую Кэт другим лордам. Говорит, что у неё такие большие и мягкие...

—Довольно, шут, —прервала Гвиневра. – Соблюдай хоть немного приличия!

Она покачала головой, но улыбнулась. Фальк поклонился и растворился в толпе.

Через некоторое время он снова появился – на этот раз у стола, где сидели дети одного из лордов. Трое мальчишек и девочка лет семи смотрели на него с восторгом.

– Смотрите, смотрите! – Фальк вытащил из рукава серебряную монету и ловко спрятал её в кулаке. – Где монета? Где? А вот она!

Он выудил монету из-за уха удивлённого мальчика, потом из носа девочки, которая завизжала от восторга. Дети хохотали, тянули к нему руки, а он раскланивался, сдвинув свою деревянную корону на затылок.

– Ещё! Ещё! – кричали они.

– В другой раз, – сказал Фальк, подмигивая. – Королю нужно следить за порядком.

Гвиневра почувствовала голод только, когда в зал внесли блюда с запеченной олениной. Одна щуплая служанка осторожно поставила перед королевой тарелку. Гвиневра с большим аппетитом приступила к трапезе, и мясо, прожаренное с чесноком и розмарином, таяло на языке. Она закрыла глаза на секунду, позволяя себе насладиться вкусом.

Она отрезала ещё, подцепила вилкой тушёный пастернак, макнула в мясной сок. Вкус был насыщенным, пряным, настоящим. Королева ела быстро, но не жадно – с каким-то почти забытым удовольствием, не замечая ничего вокруг.

А потом почувствовала взгляд.

Она подняла глаза. Кадваллон сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на неё. Не на зал, не на гостей, не на собак, что бродили под столом. На неё. И смотрел таким взглядом, каким не смотрел на неё даже Артур. Это был не просто интерес. Это было удовольствие, азарт, желание.

Гвиневра быстро посмотрела по сторонам.

«Если хоть кто-то заметит, как он на меня смотрит…»

Королеве было страшно даже думать о том, какие слухи может породить подобный случай.

Но, к счастью, все придворные были заняты пиром. Кто-то наблюдал за выходками шута. Кто-то уже спал лицом в тарелке. Кто-то не прекращал поглощать угощения и запивать вином и элем.

– Что? – прошептала Гвиневра, застыв с вилкой у рта.

Кадваллон чуть склонил голову, и в уголках его губ дрогнула усмешка. Не та, холодная и хищная, которую она знала. Другая.

– Ничего, – ответил он тихо, так, чтобы никто не услышал. – Просто смотрю.

– Вы смотрите слишком… —она не могла подобрать слова.

– Я смотрю слишком… —граф улыбнулся чуть шире.

—Прекратите.

—Слушаюсь, ваше величество.

Гвиневра посмотрела на него. Он уже отвернулся, подносил кубок к губам, делая вид, что смотрит на кого-то из гостей. Но краем глаза – она чувствовала – всё ещё следил.

Она усмехнулась – не королевской улыбкой, не вежливой, а той, что вырывалась сама собой, когда она забывала, кто она и где. И снова взялась за вилку.

Она доела всё, что было на тарелке, до последнего кусочка. И почему-то от этого простого, телесного насыщения на душе стало легче, чем от всех королевских речей за сегодня.

Гвиневра снова оглядела зал. Глаза сразу зацепились за рыжую шевелюру шута. На этот раз он стоял за спиной лорда Эдвина из Дорсета, который не так давно жаловался на лес – и, вытянув лицо, передразнивал его манерную осанку. У лорда была привычка задирать подбородок, глядя на собеседников свысока; Фальк задрал подбородок так высоко, что едва не упал на спину.

– Мой лес! Мой! – шептал он, передразнивая голос лорда. – Все леса мои! И дубы мои, и берёзы мои, и даже зайцы – мои!

Соседи по столу давились от смеха. Сам лорд Эдвин, который, к счастью, был уже достаточно пьян, чтобы не заметить, только недоумённо оглядывался.

Очередной визит Фалька к королевскому столу случился, когда Гвиневра обсуждала с Кадваллоном предстоящие расходы на армию. Шут подлетел, запыхавшийся, с хитрой улыбкой на веснушчатом лице.

– Вашество, я только что узнал, – шепнул он, – что граф Глостер принёс на пир кинжал.

Гвиневра нахмурилась.

– Кинжал?

– Да-да, – закивал Фальк. – Прямо за голенищем сапога. Я сам видел, когда он наклонялся за упавшей салфеткой. Красивый такой, с рубином на рукояти. Говорят, он с ним никогда не расстаётся. Но на пир-то, вашество, на пир!

Он отступил на шаг и замер, ожидая реакции.

Гвиневра перевела взгляд на Кадваллона. Тот уже смотрел на графа Глостера – немолодого, сурового лорда, который сидел в дальнем конце стола и мрачно что-то жевал.

– Проверьте, – тихо сказал Кадваллон одному из стражников, стоявших у стены. – Вежливо. Если найдёте – заберите и верните утром. Скажите, что королева заботится о безопасности гостей.

Стражник кивнул и исчез. Через минуту он уже стоял рядом с гостем, что-то тихо говорил. Глостер сначала побагровел, потом что-то буркнул и, наклонившись, вытащил из-за голенища кинжал. Стражник принял его с поклоном и отошёл.

Гвиневра заметила, как граф бросил взгляд в её сторону – не злой, скорее смущённый. Она подняла кубок, кивнула ему. Он кивнул в ответ.

– Молодец, шут, – тихо сказала она.

– Я ваши глаза и уши, ваше величество, – прошептал шут, прижимая руку к груди. – А иногда и нос.

– Нос?

– Нюхать, где жареным пахнет, – он подмигнул и исчез.

Спустя время Фальк снова оказался в центре внимания. На этот раз он стоял на коленях перед престарелой леди Мот, которая сидела среди фрейлин и с достоинством потягивала вино.

– О прекраснейшая из дам! – провозгласил Фальк, воздев руки к небу. – Ваша красота затмевает солнце! Ваша мудрость превосходит мудрость самого царя Соломона! Ваши годы – лишь доказательство того, что вино с годами становится только лучше!

Леди Мот, которая была настолько стара, что помнила ещё короля Утера, смотрела на него с каменным лицом.

– Я хочу просить вашей руки, миледи! – Фальк прижал руки к сердцу. – Мы будем жить долго и счастливо, и я буду каждый день приносить вам утренний эль, и чесать вашу любимую кошку, и...

– У меня нет кошки, – сухо заметила леди Мот.

– Заведём! – не сдавался Фальк. – И назовём её в вашу честь!

Леди Мот на мгновение замерла. Потом уголок её губ дрогнул, и она, не сдержавшись, рассмеялась – тихо, сквозь зубы, но искренне.

– Встань, дурак, – сказала она.

Фальк вскочил, отвесил низкий поклон и, пятясь, отошёл, продолжая кланяться. За соседним столом кто-то захлопал, кто-то крикнул: «Держись, Рыжий!» Он раскланялся и вскоре снова исчез в толпе.

Гвиневра смеялась над выходками шута вместе с гостями

А потом – дверь распахнулась.

В зал вбежали несколько человек. Один из них, молодой парень в дорожной одежде, пробился сквозь толпу слуг к Кадваллону, склонился, что-то быстро зашептал. Граф слушал, не меняясь в лице, потом взял из рук гонца небольшой свёрток. Парень отступил, растворился в толпе.

Кадваллон развернул свиток, вгляделся в строки. И вдруг – его лицо изменилось. Глаза расширились, брови взлетели вверх. Он повернулся к Гвиневре, и сказал громко, так, чтобы все слышали:

– Ваше величество!

Голос его прозвучал взволнованно, но в глазах, на секунду встретившихся с её взглядом, Гвиневра прочла спокойствие.

«Пора», – поняла она.

Она взяла письмо, вгляделась, хотя знала каждое слово наизусть. Подняла голову. Голос её, холодный, стальной, разрезал шум пира:

– Стража!

В зале стало тихо. Сначала те, кто сидел ближе к королеве, потом – дальше. Ложка звякнула о край тарелки – и этот звук прозвучал как выстрел. Музыканты замерли с поднятыми смычками. Собаки, почуяв неладное, попрятались под столы.

– Немедленно схватить графа Роланда Мерредида!

Роланд вскочил так резко, что его бокал опрокинулся, вино разлилось по скатерти. Он отшатнулся, едва не снёс пузом тарелки с закусками.

– Меня? – голос его сорвался на фальцет. – Я не понимаю... Ваше величество! За что?

Гвиневра не ответила. Она передала одно из писем герцогу Меллигенсу. Тот развернул, пробежал глазами и начал читать. Вслух.

– «Я получил ваше послание. Вы предлагаете мне земли и титул в обмен на верность. Но я не наёмник, чтобы продаваться за золото. Я потомок древнего рода, и моя цена – корона...»

Роланд побелел. Стражники схватили его за руки, но он уже сам валился на колени, тяжело, грузно, едва не увлекая их за собой.

– Это не я! – закричал он. – Это не моё письмо! Кто-то подделал! Ваше величество, клянусь...

– Уведите его в темницу! – голос Гвиневры прозвучал громко, и в нём не было и тени сомнения. – Праздник окончен. Немедленно соберитесь в тронном зале.

Стражники с трудом выволокли Роланда. Он цеплялся за дверные косяки, кричал, но его голос таял, удаляясь по коридору.

Придворные поднимались из-за столов. Кто-то был бледен, кто-то, наоборот, раскраснелся от выпитого и никак не мог понять, что происходит.

Меллигенс вернул письмо Гвиневре, посмотрел на неё прямо.

– Я предполагал такое, – сказал он негромко. – Роланд всегда хотел находиться где-то посередине. Глупец.

– Он не глупец, – ответила Гвиневра. – Он предатель. И он ответит за это.

Она поднялась на ноги. Взгляд её скользнул по лицам придворных – испуганным, растерянным, любопытным. Задержался на епископе. Епископ сидел неподвижно, вцепившись в край стола, и смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто знал, что скоро настанет его очередь.

Гвиневра перевела взгляд на Кадваллона. Тот чуть заметно кивнул.

Королева вышла из пиршественного зала, чувствуя на спине сотни взглядов, а в душе какую-то пропасть.

Глава 20. Священный город

Внимание, читатели!

Здесь и далее в этой главе текст, выделенный курсивом, означает речь на латыни.

***

Лионель открыл глаза. Пахло соломой, жареным мясом, свежим хлебом. В маленькое окошко пробивался луч света, в котором плясали сверкающие пылинки. Рыцарь потянулся, не желая покидать постель, пусть и не самую удобную. Но чувство долга оказалось сильнее желания отдохнуть.

Накануне вечером, когда достиг Рима, он остановился в первом попавшемся трактире. С трудом – то ли жестами, то ли ломаной латынью – объяснился с хозяином. За пару серебряных получил комнату на ночь, горячую похлёбку и кувшин кисловатого вина. И лошадь его привели в порядок – это было главное.

Лионель потерял счёт дням, что провёл в пути. Пересёк залив, горы и поля. Столько раз сбивался с пути, что само слово «дорога» вызывало тошноту.

«Все дороги ведут в Рим... – усмехнулся он про себя. – Чушь собачья».

Спустя час после пробуждения рыцарь уже шёл по улицам Рима, любуясь непривычной архитектурой и жителями.

Город не походил на Двуречье. Хотя оба таили в себе века истории, тайн и легенд. В Риме всё было по-другому. Красиво, но обветшало. Мраморные колонны, которые должны были поражать воображение, торчали из земли, как гнилые зубы. Стены, помнившие императоров, облупились и местами обвалились. А между руин, словно репейник, пробивалась жизнь – жалкие лачуги, огороды, коровьи лепёшки на древних камнях.

Столько раз Лионель с Галахадом воображали себе, как прибудут в этот город паломниками.

«Интересно, понравилось бы тут ему?» – подумал рыцарь, разглядывая античные монументы.

В душе он испытывал трепет и досадливое разочарование. Раньше, когда он слышал «Рим», его воображение рисовало что-то великолепное. Сейчас он видел город, утративший былое величие. Он был таким же грязным, как и другие, – и внешне, и изнутри. Грязь таилась в глубине глаз жителей. Здесь так же было всё пропитано грехом. Люди воровали, убивали, насиловали. Ярко-одетые женщины на узких улочках зазывали рыцаря «в гости». И только, глядя на старинные храмы, Лионель чувствовал, что этот город хранит в себе гораздо больше, чем можно увидеть с первого взгляда.

Навстречу по улице пробежало стадо овец и коз. Их гнал пастушок с белой собачонкой. Мальчишка что-то прокричал Лионелю – наверное, ругался, что рыцарь преградил путь его отаре. Лионель только улыбнулся. Пастушок махнул на него рукой и побежал дальше, сверкая босыми пятками.

Рыцарь вышел на широкую улицу, мощенную крупным, выщербленным временем камнем. Солнце уже поднялось выше, и город оживал – из дверей высовывались заспанные лица, где-то залаяла собака, заскрипели колёса телег.

Он остановил первого, кто попался под руку, – толстого торговца, который тащил на плече мешок с чем-то тяжёлым.

– Простите, – начал Лионель на латыни. – Где мне найти папу римского?

Торговец уставился на него так, будто рыцарь спросил дорогу в ад. Пробормотал что-то невнятное, перекрестился и, прибавив шагу, исчез за углом.

Лионель вздохнул. Огляделся, поймал на себе несколько любопытных взглядов. Но стоило ему к кому-то подойти или обратиться с расстояния, люди тут же уходили или делали вид, что им некогда. Никто из встреченных им жителей не понимал латыни. А местного диалекта Лионель не знал.

Спустя час упорных попыток найти проводника, рыцарь раздражённо выругался, напугав проходившую мимо старушку. Она, перекрестившись, припустила так быстро, что Лионель удивился. Он-то думал, что все старухи немощные.

После очередной неудачной попытки расспросить прохожего, он уже собрался идти наугад, когда его окликнули:

– Тебе нужно к Папе Римскому?

Лионель обернулся.

Мужчина невысокого роста, в простой серой тунике, стоял, прислонившись к стене и жуя яблоко. Лицо его было смуглым, обветренным, глаза смотрели насмешливо, но беззлобно.

– Да, – ответил Лионель, чувствуя невероятное облегчение. – К нему. Где его найти?

– Иди туда, – мужчина махнул рукой в западном направлении. – Увидишь большую церковь. Самую большую. Рядом с ней – дворец. Там он живёт.

Он махал так усердно, что чуть не выронил огрызок.

– Благодарю, – поклонился Лионель.