Распад

– Все будет о`кей, – соблазняет взглядом Ундина. – Кстати, прошу отгул на пятницу, по женской болезни.

У нее всегда по пятницам то головная боль, то женская болезнь. Удобный способ прибавить к выходным третий день.

− В пятницу зарплата, – говорит Павел мимоходом.

Она замялась. Чтобы повысить дисциплину, он накидывает на сотрудников как бы не зависящие от него «крючки», от которых им трудно увильнуть.

В конце дня Павел остался в кабинете с бухгалтером. Ему хотелось выплакаться. Открыл холодильник.

– А не снять ли нам стресс?

– Ты делаешь мне честь, – радостно откликнулся бух. – У тебя есть с кем пить, а ты со мной. Буду рад поговорить, посоветовать.

У Павла ни с кем нет такой легкости отношений, как с бухгалтером. С ним исчезает напряжение. Говорил, что хотел, и тот удивлялся его уму.

У того все больше проявляется какая-то генетическая поломка: трудно пробиться сквозь лень тела, не увлекаемого полетом, притушенного судьбой ли, богом. Может быть, природа не дала ему способностей, чтобы пробиваться? Или тут дело в состоянии телесном? Нам кажется кто-то ретроградом, равнодушным эгоистом, а человек не может, или просто устал. Не там ли основные мотивы нашего нежелания совершенствоваться, идти вперед? Это бывает и в Павле – то орлом летает, то не может пробиться туда, где совсем недавно летал.

Они говорили о взаимоотношениях в коллективе, Павел убеждал себя и его, что не мог поступить иначе, и как трудно удержаться в смете расходов. О странных осуществлениях задумок, как будто кто-то помогает ему. И какую встретил женщину с малахитовыми глазами.

Тот поддакивал, не обратив внимания на признание, приводил дополнительные доводы в пользу шефа, о которых тот не подозревал. И им было хорошо. Может быть, это лишь иллюзия полной взаимной открытости и доверия. Но Павел чувствовал в главбухе что-то родственное. Тоже настоящий «совок», изуродованный временем. Как и он, с людьми, особенно с теми, перед кем чувствует себя обязанным, делается фальшивым. В молодости он переживал от этого гораздо сильнее.

– Я тебя очень уважаю, – быстро ослабев от выпивки, открыто льстил бух. Глянул на руку шефа, и почудилось, что станет ее целовать. – Как ты можешь взваливать столько дел – на одного? А главное – выполнять все? Такая воля, знания, и связи!

И вдруг заплакал.

– Свершилось, меня не пустили домой. Семье стало не нужно даже мое добро, моя привязанность. Представляешь отчаяние, одиночество, когда не нужна даже любовь!

Это было неожиданно. Захотелось убежать от неприятного обнажения.

3. Пределы близости

Из окна слепит греющий свет. На Павла накатило. То, что жена называет дурью. Слепая детская радость, словно никогда не было боли и бед. Толчок счастья. И первая мысль – о Кате, волной свободы, уносит в иной, не сковывающий ритм. Ему кажется, что может легко перейти в иные ритмы – путешествий, открытий, творчества.

Кабинет-спальня – замкнутое пространство, почти стертое в сознании – от привычки. С письменным столом, заваленным книгами и компьютерным оборудованием, пестрыми книжными полками. На стене, над диваном, блюдо: коричнево-белое японское с тонким рисунком ветвей и райских птиц, раскрывающее бесконечное небо (подарок жены). Виртуальный прорыв в иные горизонты.

Это вся свобода, которая доступна. Свобода как бы без времени, и в ней уже не видно новых возможностей. Стал слишком зависим от привычной колеи – вне ее Павлу не по себе.

Выждав, когда он откроет глаза, к нему впрыгивает серебристый малый пуделек, член семьи. Зовут его Норуша (имя – в связи со знаменательным событием покупки жене норковой шубы), она же Нюся, Сюся, Сюня, и даже Пушкин (из-за бакенбардов). Павел целует ее в мокрый нос. Она переворачивается на спину – почесать живот. Следит лукавым, плутовским глазом. Его поражает ее абсолютное доверие. Погружается в ее теплое розовое пузо в мелких твердых сосках, из вредности не целуя, а фыркая губами в нежную мякоть: фр-р-р! Она следит за его действиями с опаской, готовая вывернуться. Кажется, что она была всегда, как будто не приносил ее когда-то в подарок жене, в рукавице. Вот чистая, странная любовь, как бы изначальная – без боли и примесей тяжелых отношений.

В ванной Павел видит незнакомого в зеркале – худой, то с вдохновенным, то со страдальческим взглядом, как сейчас, уже с седыми волосками, всегда занятый руководитель фирмешки, над кем, наверно, посмеиваются окружающие. Что это за тип? Какое несоответствие его солнечного, и его неторопливого, но все еще с летящей походкой, с отточенной нарочитостью движений, выпрямляющего спину, подающего себя уже артистически, ощущая, что похож на идиота, ибо молодости нет, и надо заменять ее достойностью. Скрывает дату своего рождения, не отмечая даже юбилеи, чтобы в него, еще молодого, верили сотрудники, что он может (или дело в женщинах?). Он думает о жизненных циклах: в старости вырастают вторые зубы, происходит обновление. Может быть, возможно наступление второго рождения, обновление организма, только что-то засоряет этот пусковой механизм, и ученые откроют. И вдохновляется мыслью: поможет эликсир «Вита»!

Потом одевается. Что за черт! Наметился точно, а надевает все наоборот. Майку ли, трусы, рубашку. У него есть особенность: его действия часто приводят к обратному результату. Обычно одежду донашивает до конца. Ничего не выбрасывает, пытается приспособить. Возможно, скупость – это когда не терпишь исчезновения привычных вещей, перемен. После свадьбы она ежедневно властной рукой выкидывала в грязное вчерашние рубашки и нижнее белье, которые еще можно поносить.

− В аварию на машине попадешь – над тобой в морге смеяться будут: бомж в драном белье.

Это был ее любимый образ: если лежать в гробу – то в хорошем белье. Поэтому она не допускала драного или невыглаженного.

Она была из тех, кто заботится, а потом за это обижается.

− Ну, не заботься! – умолял он.

− Не могу, – упорствовала она.

Павел не мог поделиться с ней угнетающими мыслями о работе. Она очень тяжело воспринимала его неудачи. Его работа была ее незаживающей раной. Тем более не могла бы работать вместе.

Сейчас она перестала следить за ним, и от этого больно.

В спальне, видит он в раскрытую дверь, она садится к трюмо, мокрая и растрепанная после ванны, с ненадолго ожившим лицом. И без косметики у нее миловидное лицо, с плотно сжатыми губами, не умеющими открываться для поцелуя.

Они с женой давно одни, после того как не стало ребенка. Наверно, она хотела бы открыться, поплакать, но поняла, что он не может говорить, и замкнулась в себе. Не могла думать – сразу приливала темная волна отчаяния.

Но он – та соломинка, за которую она еще держится.

***

Познакомились они случайно – в институте. Как-то, когда он уже работал в министерстве, она сказала:

− У нас будет ребенок.

Он не мог не жениться.

У ее подруги Галки смотрели на него с насмешкой. Что она в нем нашла, голозадом провинциале? Парадокс времен бескорыстного тоталитаризма.

После свадьбы кто-то позвонил, и она ответила отрывисто, что вышла замуж, вся в испарине.

− У тебя кто-то был?

− Да.

− И… как долго?

− Год.

− Год?!

Павел ушел из дома.

Грозная реальность уничтожила его чистоту. Его мечта о чистоте и невинности не могла ужиться с ужасной реальностью. Где чистота – та, что с детства хранил в себе, и опять приходится изменять себе. Неужели ее нет на земле? Зачем было его целомудрие (тогда не вспоминал, что до нее имел опыт с женщинами)? Отчего сдерживался, храня верность: или из опаски идти против совести, или еще по какой причине? Что это ему дало? Узость жизни, нереализованные комплексы. Взамен свободы, раскрытия всех сил.

С детства мечтал столкнуться с той, с кем они бы сразу узнали друг друга. Она будет такой невинной, единственной, домашней, с кем мог бы начать впервые.

Павел бродил где-то, воображая огромного мужика с ней наедине, терзаясь ревностью. Ревность − это глубочайшая горечь неосуществленной судьбы.

Увидел ее во дворе босиком, оказывается, бродил около дома. Она повисла на нем в слезах.

− Тогда тебя не было, я тебя не знала!

− Но ты любила… другого. И, наверно, не можешь забыть.

Она молча плакала, дрожа от холода.

Любил ли он ее? Отчего же такая острая горечь? Разбита жизнь! Словно изменила, и теперь уже ничего не поправишь. Не может отделить ее прошлое от настоящего. А ведь она может, как и он сам забывал свои измены до их знакомства.

И он вернулся. Это был перелом к омертвлению души – становился обычным взрослым человеком.

Измены – из ощущения временности. Был не прочь изменить ей, заглядывался на красивых – от них чувство, что жизнь хороша, и можно всех любить, и некрасивых жалел, особенно староватых, обнажающих только молодо выглядящие места тела. Сравнивал ее с другими, мог запросто уйти, не было страшно – впереди были многие.

***

Случайно встреченная женщина вошла в личное пространство Павла, вернее он в ее пространство, вместе с ее квартирой, и остался там, может быть, на всю жизнь. Это была обычная семья: муж, жена и ребенок. Больше детей тогда не могли позволить. Ей, недавно романтичной студентке, любившей шестидесятников, после свадьбы стало не до того. Время отвело им накатанный путь: заботы о ребенке, нехваток из-за нищенской зарплаты, хотя она тоже работала в издательстве. Но они не замечали нищенства – такова природа молодости. И относительности. На каждом уровне времени – словно так и надо. Правда, сейчас относительность пропала: хочется проглотить больше, выскочить из времени.

Сквозь благостный туман постоянной радости Павел стал замечать, что они с женой разные. Антиподы. Она из старомосковской семьи. Его же провинциальная среда детства породила таким, какой есть, наверно, несовместимым с ней.

Есть люди, выращенные, как в оранжерее, в культурных семьях нескольких поколений, как жена, а есть такие, как он, болтавшиеся на краю света провинциалы, в стороне от центра культуры.

Павел сильно подозревал, что он из той породы, которая была обделена плодами цивилизации. Или вообще казался огрызком естественного отбора в борьбе видов (отсутствие ясной цели, мелькания фантастических догадок из «культуры незнания» дикарей, которые тут же забываются, провалы бесчувствия, неспособность быть успешным, испуганное подстраивание под насилие, короче, аура неудачника).

И был уверен, что выросшие в провинции, как дикая трава, натуры, не ведающие об иной, более сложной культуре, консервативны и гораздо труднее поддаются развитию. Но в нем-то было заложено главное – следовать глубинному направлению своей жизненной энергии, подлинным потребностям, а не тому, что вбивает педагогика, то есть только внешняя сила. По капле выдавливать из себя раба. Здесь тайна подлинного воспитания. Только совпадение необходимого с внутренним влечением. Главное – самопознание. Он не из тех, кто может смириться со своим духовным уродством. Это дает преимущество перед бездумно эксплуатирующими жизнь.

Правда, он сильно сгладил разницу, обтесавшись в среде нового окружения.

У жены проступал характер ее матери-одиночки с густыми хмурыми бровями и усами, суровой коммунистки, в конце жизни ставшей такой же суровой диссиденткой. Она тяготела к норме. При встречах с родственниками неприлично было говорить о работе, жаловаться, хвастаться и т. п., и он благодушно уступал ей во всем. Начиналось это с ожидания встречи. Он ждал с тревогой, что придется притворяться. Так оно и выходило. Они входили, и он делал стойку. Обычно в стойке – не знаешь точно, куда деть руки, забываешь правила политеса. Поэтому забывал раздеть дам. Чувствуя молчание жены, сам молчал, или говорил невпопад. Потом начинал ненавидеть себя, и его прорывало – говорил, что думал. Высказывал нелепые вещи, как провинциал у Шукшина (странно, в других компаниях, без жены, не думал о самоконтроле и говорил нормально, даже умно). Она смеялась над его нелепостью: выставляешь себя перед родственниками провинциальным дураком! И по сей день память об этом не дает ему быть естественным с другими в ее присутствии. В гостях он был как бы обязанным хозяевам, да еще бесплатно угощаясь. До сих пор остались следы давнего, после свадьбы, комплекса – под бдительным оком жены он был с ними сам не свой.