Весенняя птица

Утияма-кун, на этом я, пожалуй, заканчиваю. Итак, сейчас я рад самой своей любви. Может быть, это дар любви несбывшейся. Послезавтра я возвращаюсь в Токио.

Что-то я почувствую, когда буду проезжать Одавару?

Кояма

Незаурядная посредственность

1

Однажды пятеро или шестеро молодых людей обсуждали своих друзей. Вот что рассказал один из них.

«У меня есть друг детства по имени Кацура Сёсаку. В этом году ему исполнилось двадцать четыре, он служит помощником инженера в одной фирме в Йокогаме и занимается в основном электричеством, но прежде всего должен сказать, что едва ли найдется человек более необычный, чем он.

Его нельзя назвать незаурядным. Но он и не заурядный человек. При этом он не чудак и не оригинал. Самым подходящим для него описанием будет “незаурядная посредственность”.

Чем больше я его узнаю, тем сложнее мне сдержать восхищение. Это не то восхищение, с которым мы относимся к Хидэёси, Наполеону или какому-то другому гению, появляющемуся на свет всего раз в сто или тысячу лет – нет, такие, как Кацура Сёсаку, обычно и рождаются в нашем заурядном обществе, более того, они в этом заурядном обществе стремятся к жизни. Поэтому чем больше появляется таких, как он, тем лучше для общества. В этом смысле меня и восхищает Кацура. Поэтому я и считаю его незаурядной посредственностью.

Однажды, когда мы еще учились в начальной школе, как-то в воскресенье я и еще четверо или пятеро моих школьных друзей отправились на гору Комацу, играли в войну и кричали: “Я Хидэёси!”, “А я Ёсицунэ!”; мы были озорниками лет тринадцати-четырнадцати, поэтому буянили в свое удовольствие, а потом, захотев пить, с шумом и криками сбежали прямо в раскинувшийся у подножья годы сад возле дома Кацуры Сёсаку, даже не спросив разрешения, собрались вокруг колодца и пили набранную из него воду.

Из окна второго этажа вдруг выглянул Сёсаку и посмотрел на нас. Увидев его, я позвал:

– Пойдем с нами?

Но в ответ он только с серьезным видом покачал головой. Кацура был таким же озорником, как и мы все, но удивившись, что он к нам не выходит, уговаривать мы его все же не стали и убежали обратно на гору.

Устав и набегавшись, все разошлись по домам; я один по дороге заглянул к Кацуре. Потихоньку поднявшись на второй этаж, я обнаружил, как Сёсаку сидел за письменным столом и с упоением что-то читал.

Для начала скажу немного об его столе и стуле. Письменный стол представлял собой грубой работы японский столик, под ножки которого была поставлена дополнительная подставка, а стул заменял обычный ящик. Но Сёсаку, услышав от учителя в школе, что сидение за столом в японском стиле вредит здоровью, впечатлился и сразу же соорудил себе рабочее место. После этого он всегда занимался только за этим столом. На нем аккуратно были сложены учебники и другие книги, даже письменные принадлежности никогда не пребывали в беспорядке. Ломая голову, какая книга увлекла его так сильно, что даже в такую хорошую погоду в воскресенье не может оторваться, я подошел поближе.

– Что читаешь? – спросил я и присмотрелся: это была толстая книга в европейском переплете.

– Это европейская книга, о целеустремленности, – ответил он, подняв голову и посмотрев на меня так, будто еще не проснулся; похоже, мысленно он не отрывался от чтения.

– Интересно?

– Ага, интересно.

– А что интереснее, эта книжка или “Неофициальная история Японии”? – спросил я, но Кацура улыбнулся и, наконец-то обернувшись ко мне, своим обычным веселым голосом сказал:

– Эта интереснее. Тут не про то же, что в “Неофициальной истории”. Мне вчера вечером учитель Умэда дал почитать, я начал, оказалось так интересно, что и остановиться не могу. Я себе непременно ее куплю.

Он явно был вне себя от радости.

Потом Кацура и правда купил эту книгу: переплет у нее был весьма грубой работы, и она вся истрепалась еще до того, как он дочитал ее до конца, и он сам заново прошил ее с помощью прочных ниток.

Тогда нам было по четырнадцать. С тех пор Кацура перечитывал эту книгу множество раз, да так страстно, что почти выучил ее наизусть – и даже сейчас всегда держит ее под рукой.

Он – живое воплощение этой книги, о чем и сам говорит.

– Если бы я ее не прочитал, что бы со мной было? Я стал таким, какой есть, благодаря ей.

Наверняка миллионы человек, в том числе и на Западе, читали эту книгу (то была “Самопомощь” Смайлза), но кто, как Кацура Сёсаку, смог бы сказать, что эта книга сформировала его личность?

С точки зрения талантов, данных свыше, Кацура – человек средний. В школе по успеваемости он был где-то посередине, и среди его одноклассников находились куда более одаренные. Кроме того, ему нравилось поозоровать, и частенько мы вместе проказничали, но в целом ни в школе, ни в нашем городке особого внимания он не привлекал.

По характеру же он был честным и простым, к тому же в нем чувствовалась какая-то непоколебимая отвага. Впрочем, даже не столько отвага, сколько стойкость духа. Словом, с одной стороны, он авантюрист, с другой – всегда готов рисковать. На самом деле его отец потерпел в жизни неудачу из-за склонности к риску, а брата сгубила любовь к приключениям, но благодаря “Самопомощи” Сёсаку развил в себе эти качества таким образом, что стал человеком надежным и подающим большие надежды.

Как бы то ни было, отец Сёсаку был необычным человеком. Воин старой закалки, он участвовал в войне Босин[1] и даже получил какие-то заслуги. Крепко сложенный, с удлиненными уголками глаз и прямым носом, он выглядел как честный и прямолинейный человек и по натуре тоже был истинным воином – никогда не сдавался без боя. Продолжи он военную карьеру, по крайней мере с помощью клановой клики, сейчас он мог бы, наверное, стать известным военачальником. Но, вернувшись с войны Босин, он нашел убежище в крестьянском труде. Не то чтобы он пытался скрыться, скорее хотел начать все сначала. Поддавшись модному слову “обогащение”, в конце концов он разорился.

Дом семьи Кацура поначалу располагался в городе, но судьба распорядилась так, что его пришлось перенести к подножию горы Комацуяма и отстроить заново: тогда мой отец предлагал Кацуре не сносить такой хороший дом, продать его и на вырученные деньги построить новый. Но таков уж был характер отца Сёсаку, хотя он и сам все понимал. Перебравшись к подножию Комацуямы, он стал простым крестьянином, и я частенько видел его за работой.

Поэтому в то время, когда Сёсаку начал читать свою книгу о целеустремленности, дела у его семьи шли с большим трудом. Но в их доме все время витал дух каких-то спекуляций: так, однажды Сёсаку похвастался мне, что у них есть письмо от Танаки Цурукити. Дело в том, что отец Кацуры, страшно восхищавшийся весьма высоко оцененным тогда в обществе освоением островов Огасавара, которым руководил Танака Цурукити, отправил тому письмо, в котором выразил свое уважение, и Танака прислал ему ответ с благодарностью. Еще как-то раз Сёсаку поделился, что через несколько месяцев угостит меня ракушками-хамагури, а когда я спросил, с чего это, ответил, что его отец начал их выращивать, уже собрал приманку и разложил на побережье, так что скоро можно будет собрать целую кучу ракушек. Можно себе представить, в каком состоянии было их хозяйство.

Старший брат Сёсаку унаследовал от отца склонность к риску и прямолинейность; в возрасте шестнадцати лет он ушел из дома и пропал без вести. Кто говорил, что он подался на Гавайи, кто – что в Южную Америку, но правды никто не знал.

После окончания начальной школы я поступил в префектуральную среднюю и на некоторое время уехал из родного городка. Сёсаку же из-за положения его семьи никуда не уезжал, по знакомству устроился в какой-то банк, получал четыре-пять иен жалования и утром, и вечером, направляясь в городок, проходил по два ри в обе стороны.

Наступили зимние каникулы, и когда ехал домой по дороге близ родного городка, я остановил повозку у невысокого холма, слез, оставив свой багаж вознице, с одной тростью полез на холм и тут же увидел, как в пяти-шести кэнах впереди меня потихоньку вверх по холму идет молодой человек, похожий на Кацуру Сёсаку, в поношенном плаще с пелериной и с потрепанной сумкой в руке.

– Кацура-кун, ты? – окликнул я его. Он с широкой улыбкой обернулся: это и правда был Сёсаку. Остановившись, он подождал, пока я его догоню.

– Уже зимние каникулы?

– Да, а ты все еще служишь в банке?

– Служу, только мне это совсем не интересно.

– Почему? – удивленно спросил я.

– Да ничего особенного, только ты бы, наверное, и сам там трех дней не вытерпел. И вообще, служба в банке – не цель моей жизни.

Мы, беседуя, прошли еще немного, пропустив повозку вперед.

– Я решил, что хочу работать на производстве, – с этими словами Сёсаку улыбнулся. – Я каждый день, пока хожу по этой дороге, о многом думаю, и, по-моему, нет дела лучше, чем изобретательство.

Вуд, Стивенсон и Эдисон были для него идеальными героями. “Самопомощь” Смайлза стала его Священным Писанием.

Увидев, что я молча кивнул, Сёсаку продолжил:

– Поэтому следующей весной я собираюсь в Токио.

– В Токио? – удивленно спросил я.

– Да, в Токио. Деньги на дорогу у меня уже есть, но думаю, будет трудно, если не скопить денег на пропитание хотя бы на первые три месяца. Поэтому я решил договориться с отцом и со следующего месяца до марта все жалование оставлять себе. Так я смогу уехать в апреле.

Кацура Сёсаку всегда все планировал именно так. Строил иллюзии, свойственные молодым, но еще с юных лет и до сегодняшнего дня он всегда обдумывал план и воплощал его в жизнь; в этом он оставался неизменным: устанавливал себе порядок действий и шаг за шагом совершал их, пока не добивался цели. Разумеется, сказалось и влияние “Самопомощи”, но все же, по-моему, эту часть своей натуры он унаследовал от деда. Дед его был человеком незаурядным, хотя доныне мне не представлялось возможности рассказать о нем подробнее: однажды он решил за двадцать лет скопировать триста свитков “Подлинного жизнеописания Тоётоми Хидэёси” и в совершенстве исполнил это намерение. Я сам видел эти копии дома у Кацуры и поразился такой целеустремленности. Сёсаку определенно унаследовал кровь своего деда. Или же, возможно, его характер.

Так, за разговорами, мы к вечеру дошли до дома, и с тех пор каждый день я встречался с Кацурой, вместе мы обсуждали планы на будущее. Так прошли зимние каникулы, и за день до моего возвращения в школьный пансион ко мне заглянул Сёсаку. “В следующий раз мы встретимся уже в Токио”, – сказал он. Ближайшие три-четыре года он не планировал возвращаться, и я попрощался с ним.

Весной двадцать седьмого года[2] Мэйдзи Кацура, согласно своему плану, уехал в Токио; от него приходило два-три письма, в которых он сообщал лишь то, что дела у него идут хорошо, а о жизни по приезде в столицу совсем не рассказывал. Никто в городке не знал, как живет Сёсаку, даже его родители. Только в одном никто не сомневался: наверняка прямо сейчас у Кацуры Сёсаку есть какой-то план, и он понемногу движется к намеченной цели.

Весной тридцатого года приехал в Токио и я. Устроившись на новом месте, я стал ходить по городу, выспрашивая в разных районах, где живет некий Кацура. Тогда нам было по девятнадцать лет.

2

Было три часа дня. Я исходил некий район города из конца в конец, выясняя, где живет Кацура. Поиски дались мне нелегко, но наконец некий хозяин каретной мастерской сказал, что в одном из бедных домов, теснящихся в некоем проулке, в комнатке шириной всего в девять сяку на втором этаже и угнездился господин Самопомощь.

– У вас случайно не живет некий Кацура?

– Да, есть такой. Вы ведь про того студента? – громко ответил хозяин. Видимо, услышав голос и потихоньку спустившись со второго этажа, передо мной появился и сам Кацура Сёсаку, которого я не видел уже три года.

Мы прошли по нескольким циновкам, настолько грязным, что наступать было страшно, поднялись по тесной крутой лесенке и оказались в комнате на шесть татами с низким закопченным потолком, с почерневшими стенами и циновками на полу.

Единственное, что в комнате не почернело, это книжная полка.

Мало кто ценил книги больше, чем Кацура. Он никогда не оставлял их на столе или посреди комнаты. Может показаться, что заботился он только о книгах, но нет, он держал в порядке все вокруг себя.

Стол тоже выглядел прекрасно. Ящик для письменных принадлежностей, и тот не потемнел. У Кацуры не было никаких добродетелей или пороков, присущих и восточным, и западным великим деятелям, которые позволяли бы ему держать в беспорядке предметы первой необходимости. Говоря нынешним языком, он находился под влиянием одной только “Самопомощи”, и одно это было весьма современно. Сейчас я думаю, что следует благодарить небеса за то, что Кацурой Сёсаку движет дух прогресса.

На столе не только ящик для учебников, но и прочие принадлежности аккуратно покоились на своих местах. Вещи стояли в идеальном порядке.

Не огорчаясь из-за того, что вся нижняя часть комнаты потемнела, Кацура в соответствии со своими принципами и своей натурой преобразил и отчистил это мрачное место так, что оно стало элегантным, достойным восхищения и даже почитания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Война Босин (1868–1869) – гражданская война между сторонниками сёгуната Токугава и проимператорскими силами в Японии. Закончилась поражением сил сёгуната, что привело к Реставрации Мэйдзи. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Двадцать седьмой год Мэйдзи – 1894 год.