Никто

Прошло тридцать или сорок приемов пищи. Линия из крошек стала длинной. Он смахивал ее каждый раз, когда она доходила до края стола, и начинал заново. Это был его календарь. Крошки, которые он съедал после подсчета. Чтобы не оставлять следов. Чтобы никто не знал, что он считает. Почему никто не должен знать? Он сам не понимал. Просто казалось важным — скрывать. Как в детстве, когда прятал дневник от родителей. Здесь нет родителей. Здесь нет никого. Но он прятал.

Однажды он проснулся и не мог вспомнить слово «окно».

Он стоял посреди комнаты и знал, что в мире есть такая штука. Прямоугольник в стене. Через него смотрят. Там стекло. За стеклом — улица. Или двор. Или что-то еще. Но слово не приходило. Он перебирал в уме: дверь, пол, потолок, стена А это? Прозрачное? Квадратное? Стеклопакет? Нет. Не то. Он начал злиться. Злость была горячая, живая. Хорошая злость. Лучше, чем пустота. Он ходил и повторял: стекло, стена, дыра, смотреть, видеть, свет Свет. Окно. Да. Окно. Он выдохнул. Слово вернулось. Но вместе с ним вернулся и страх. Страх был больше, чем просто забытое слово. Страх был в том, что слова могут уйти. Все слова. И тогда что останется?

Он решил тренировать язык. Каждый день он называл все предметы в комнате. Стол. Стул. Койка. Стена. Потолок. Пол. Поднос. Бутылка. Крошка. Палец. Рука. Нога. Волос. Зуб. Язык. Свет. Тень. Звук. Гул. Эхо. Я. Я. Я. Я — Грэм. Я — человек. Я — адвокат. Я — отец. Я — муж. Я — сын.

Потом он начал называть то, чего в комнате не было. Дерево. Трава. Небо. Облако. Дождь. Машина. Дом. Улица. Город. Река. Море. Птица. Собака. Собака Бак. Бак — золотистый ретривер. Он вспомнил, как Бак приносил мячик. Ронял у ног и смотрел. Ждал. Всегда ждал. Глаза у Бака были темные, влажные. Умные глаза. Умнее, чем у некоторых свидетелей.

Он засмеялся. Смех прозвучал глухо. Потом еще раз. Громче. Он смеялся над шуткой про свидетелей и собаку. Никто не смеялся вместе с ним. Он смеялся один. Потом замолчал. Стало тихо. Тишина была такой глубокой, что он слышал, как кровь течет в ушах. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Как прибой. Как раковина, которую дала ему мать в детстве. Слушай, сказала она, это море. Он слушал и верил. Теперь он знал — это не море. Это кровь. Море далеко. Мать далеко.

Он попробовал вспомнить мать. Мать звали Маргарет. Или Марджори. Маргарет. Да, Маргарет. Он звал ее Мэг. Она была высокая, худая, с длинными пальцами. Пианистка. Играла в церкви. По воскресеньям. Он сидел на скамье и слушал. Ему не нравилось в церкви, но нравилось, как она играет. Бах. Хоралы. Медленные, торжественные. Она сидела с прямой спиной и не смотрела в ноты. Помнила наизусть. Он гордился ею. Однажды она забыла середину хорала. Руки зависли над клавишами. Пауза. В церкви стало тихо. Священник кашлянул. Мать покраснела, нашла ноты и доиграла. После службы она плакала в машине. Он сидел рядом и не знал, что сказать. Ему было двенадцать. Как сейчас Майклу. Или Майку. Майклу.

Грэм встал и подошел к стене. Провел пальцем. Шершавая. Пальцы помнили, как держать ручку. Как листать страницы. Как печатать на клавиатуре. Пальцы все помнили. Руки не забывают. Только голова забывает.

— Надо записывать, — сказал он вслух.

Чем? Хлебные крошки не годятся. Ногти сломаны. Кровь высыхает и становится коричневой, почти незаметной. Он подумал про уголь. В детстве рисовал углем на асфальте. Уголь брал из кострища. Но здесь нет кострища. Здесь вообще ничего нет. Он перебрал в уме содержимое подноса. Еда. Пластик. Вода. Однажды он попробовал разломать поднос — пластик гнулся, но не ломался. Однажды попробовал отколоть кусок от стула — дерево было твердое, как камень. Ничего острого. Ничего красящего.

Он сел и стал ждать еду. Вентиляция зашумела. Он достал поднос. Каша. Хлеб. Яблоко. Вода. И что-то новое. Маленький кусочек угля. Или чего-то похожего. Черный, матовый, размером с половину большого пальца. Он взял его в руку. Легкий. Пачкает пальцы. На подносе записка, напечатанная на белой бумаге: «Для записей. По протоколу 7». Протокол 7? Он не помнил такого. Может, он сам просил? Может, координатор что-то говорил? Не помнил. Но уголь был. И это было важно.

Он подошел к стене. Чистый белый лист. Холст. Он занес руку. Что написать? Имя. Свое имя. Чтобы не забыть. Он написал: ГРЭМ ХОЛДЕН. Буквы вышли кривые, уголь крошился. Но было видно. Черное на белом. Он отошел на шаг. Смотрел. Имя на стене. Как подпись под документом. Как приговор. Он тут.

Потом он написал ниже: ЛОРА. Еще ниже: МАЙКЛ. Потом подумал и добавил: МАЙК. И приписал в скобках: (одно и то же лицо). Уголь скрипел. Пыль сыпалась на пол, оставляя серые пятна. Он не обращал внимания. Он писал. БАК. МАРГАРЕТ. ДЖУДИ. МАРТИНЕС. КЛЕЙН. ОН. ОНА. Я.Стена покрывалась именами. Они лезли друг на друга, мелкие, крупные, печатные, прописные. Он писал и чувствовал, как в груди отпускает. Как будто все эти люди, которых он вытащил из памяти и поместил на стену, стали немного реальнее. И он сам стал реальнее, потому что они теперь здесь. Свидетели его существования.Когда уголь кончился, он сел на койку и смотрел на стену. Смотрел долго. Может, час. Может, два. Имена молчали. Но они были. Белая комната перестала быть пустой. В ней появилось прошлое. Прошлое висело на стене, как фотографии, которых нет.

На следующий день — или цикл — он проснулся и сразу посмотрел на стену. Имена были на месте. ГРЭМ ХОЛДЕН — жирно, криво, с подтеками угольной пыли. Он кивнул. Хорошо. Все на месте.

Он сделал гимнастику. Присел. Отжался. Мышцы слушались хуже. Он стал слабее. Это было заметно. Каша не давала сил. Или он стал меньше есть. Иногда он оставлял половину. Просто не хотелось. Тело не требовало. Тело как будто сжималось, уходило в спячку. Как медведь зимой. Но медведь спит в берлоге, а он бодрствовал. Или не бодрствовал? Сны стали яркими. Иногда он не мог понять, спал он или думал. Сон и мысль сливались. Он видел Лору во сне. Она стояла на кухне и варила кофе. Синяя чашка в горошек. Или зеленая. Синяя. Она повернулась к нему и сказала: «Ты забыл покормить собаку». Он ответил: «Я не дома». Она сказала: «Ты никогда не был дома». Он проснулся. Или не проснулся. В комнате было светло. Всегда светло. Он лежал и думал: был ли это сон? Если да, то когда он кончился?

Он встал и подошел к стене. Провел пальцем по имени ЛОРА. Буквы были холодные. Стена была холодная. Имя было просто угольной пылью. Оно ничего не значило. Он подумал: а что, если Лора — тоже просто имя? Что, если вся его жизнь — просто имена на стене? Был ли он адвокатом? Или ему приснилось? Был ли у него сын? Он помнил, как учил Майкла ездить на велосипеде. Держал за сиденье, бежал рядом, отпустил. Майкл поехал. Обернулся — папа, я еду! И упал. Разбил коленку. Плакал. Грэм сказал — вставай, мужчины не плачут. Майкл встал. Грэм гордился. Или стыдился? Сейчас ему было стыдно. Мужчины плачут. Еще как плачут. Просто никто не видит.

Он заплакал. Беззвучно. Слезы текли по щекам, капали на серую футболку. Он не вытирал их. Плакал и смотрел на стену с именами. Они расплывались. Или это глаза расплывались. Какая разница.

Через некоторое время — он не знал, через какое — слезы высохли. Он вытер лицо рукавом. Сел на стул. Посмотрел на свои руки. Руки стали тоньше. Кожа сухая. Вены выступили. Он повернул руки ладонями вверх. Линии жизни, судьбы, ума. Он когда-то читал по руке. В колледже, на вечеринке. Девушкам нравилось. Он говорил — у тебя длинная линия ума, ты проживешь интересную жизнь. Они смеялись. Он не верил в хиромантию. Но теперь смотрел на линии и думал: это дороги. Они куда-то ведут. Но куда? В никуда. В белую комнату. В стену с именами.

Однажды он проснулся и не узнал имя на стене.

Он смотрел на него минут пять. Буквы были его. Почерк его. Но имя не говорило ничего. КЛЕЙН. Кто такой Клейн? Он начал перебирать. Клиент? Сосед? Друг детства? Фирма. «Клейн энд Холден». Он — Холден. А Клейн — партнер. Альберт Клейн. Маленький, лысый, с вечно потными ладонями. Хороший юрист. Плохой человек. Они не любили друг друга. Но держались вместе из-за денег. Из-за клиентуры. Из-за репутации. Клейн занимался налогами. Грэм — уголовным правом. Они почти не пересекались. Клейн завидовал его успехам в суде. Грэм презирал Клейна за трусость. Они пожимали руки каждый день. «Доброе утро, Альберт». «Доброе утро, Грэм». И расходились по кабинетам.Теперь Клейн был просто именем на стене. И Грэм не сразу его узнал. А если он забудет Клейна — что дальше? Он забудет Лору? Майкла? Себя?

Он схватил остатки угля, которые нашел в углу — оказывается, они не кончились, просто он думал, что кончились — и начал писать снова. Он писал мелко, убористо. Даты. Факты. Номера дел. Имена присяжных. Адреса. Улица Вязов, 14. Их первый дом. Спальня на втором этаже, окна на восток. По утрам солнце било в глаза. Лора вешала плотные шторы. Он их снимал. Ему нравилось просыпаться от света. Ей — нет. Они ссорились из-за штор. Из-за штор! Теперь это казалось смешным. Но тогда это была война. Холодная война штор. Он вспомнил, как однажды психанул и сорвал их совсем. Лора не разговаривала с ним три дня. Три дня тишины в доме. Он тогда наслаждался тишиной. Теперь тишина была везде, и он ее ненавидел.

Он писал про шторы. Про дом. Про номера машин. Про номер страховки. Про счет в банке. Цифры давались легко. Цифры — это не лица. Цифры не улыбаются. Цифры не плачут.

Стена стала серой от угля. Он исписал все свободное пространство. Буквы громоздились друг на друга, перечеркивали, спорили. Это был не дневник. Это был крик. Беззвучный крик на белой стене. Он писал и шептал:

— Я здесь. Это было. Это все было. Я не придумал. Я был. Я есть.

Он писал, пока не заболела рука. Потом упал на койку и заснул. Во сне он был в суде. Зал был полон. Он сидел за столом защиты, но не знал, кого защищает. Судья стучал молотком. «Встаньте, мистер Холден». Он встал. «Ваше имя?» Он открыл рот и не смог ответить. Имени не было. Он смотрел на свои руки, но рук не было. Он смотрел в зал, но лиц не было. Только белые пятна. «Ваше имя!» — гремел судья. А он молчал. Потому что имени не было. И его самого не было. Был только стул за столом защиты. Пустой стул. И белый шум.

Он проснулся в поту. Футболка прилипла к спине. Сердце колотилось. Он сел. Стена с именами была на месте. Он подошел и дотронулся до имени ГРЭМ. Буквы были влажными? Нет, показалось. Сухие. Он стер их ладонью. Имя исчезло. Осталось серое пятно. Он стер еще раз. И еще. Ладонь стала черной.

Он смотрел на пустое место, где только что был он.— Меня нет, — сказал он вслух.

И замер.

Слова повисли в воздухе. Он ожидал страха. Но страха не было. Было что-то другое. Облегчение? Как будто он снял тяжелое пальто, которое носил всю жизнь. Пальто было красивое, дорогое, с биркой известного портного. Но оно давило на плечи. А теперь он снял его. И стало легко.

Он снова написал: ГРЭМ. И стер. Написал и стер. Это была игра. Он был и его не было. Он появлялся и исчезал по своему желанию. Это пьянило. Это пугало. Он смеялся и стирал, стирал и смеялся. Угольная пыль летела в лицо, он вдыхал ее и кашлял. Кашель был громкий, лающий. Как пес Бак на чужаков. Бак. Он стер БАК. Написал БАРНИ. Подумал. Нет, Бак. Точно Бак. Или Барни. Теперь уже не важно. Собаки нет. Собака — имя на стене. И он — имя на стене. И все — имена на стене.

Он внезапно успокоился. Сел на пол. Скрестил ноги. Он не сидел так с детства. По-турецки. Смешно. Турция. Он никогда не был в Турции. Лора хотела. Он обещал. Не срослось. Теперь уже не сойдется. Какая разница.

Он сидел и смотрел в стену. Стена была серая, с разводами. Он мог часами смотреть и видеть в разводах лица. Вот профиль Лоры. Вот ухо Майкла. Вот рука отца. Вот хвост Бака. Они были там, в стене. Проступали, как фотографии в проявителе. Он не звал их. Они сами приходили. И сами уходили.

Вентиляция зашумела. Еда. Он подошел к шлюзу. На подносе лежала каша, хлеб, яблоко и новый кусочек угля. Маленький. Аккуратный. И записка: «Для записей. По протоколу 7». Или это было раньше? Он не помнил. Может, это было вчера. Может, неделю назад. Он взял уголь и повертел в руках. Потом положил обратно на поднос. Ему не хотелось писать. Ему вообще ничего не хотелось.

Он съел половину каши. Хлеб не тронул. Яблоко понюхал и отложил. Запах был резкий, химический. Или это нос испортился. В бункере все запахи исчезали, кроме запаха собственного тела. Сладковатый, кислый. Так пахнет старость, подумал он. Хотя он не знал, как пахнет старость. Мать пахла лавандой. Отец — табаком. Лора — каким-то кремом. Он не помнил названия. Желтая баночка. Она мазала руки перед сном. Говорила — кожа сохнет. Она боялась стареть. Он говорил — ты не стареешь. Она не верила. Правильно делала. Он врал.

Он лег на койку. Потолок был белый. Все такой же белый. Ни пятнышка. Только в углу появилась трещина. Или была всегда. Он не помнил. Он смотрел на трещину и думал: когда она появилась? Может, она растет. Может, это не трещина, а вена. Вена на потолке. И по ней течет белая кровь. Или серая. Как угольная пыль.

Ему стало смешно. Белая кровь. Как у аристократов. Голубая кровь. Белая кровь. Он — аристократ пустоты. Герцог Никто. Князь Нигде.

Он закрыл глаза. Под веками плыли пятна. Они складывались в фигуры. Вот дерево. Вот дом. Вот человек. Человек шел по дороге. Человек был без лица. Он шел и шел, а дорога не кончалась. Грэм смотрел на него изнутри своей головы и думал: это я. Я иду. Куда?

Ответа не было.

Он открыл глаза. Трещина на потолке стала длиннее. На полсантиметра. Или ему казалось. Он протянул руку, но потолок был далеко. Рука повисла в воздухе. Пальцы шевелились. Он смотрел на пальцы, как на чужие. Они сгибались, разгибались. Он приказывал им — и они слушались. Но связь была уже не такая прямая. Как будто сигнал шел через помехи. Приказ — пауза — действие. Пауза росла.

Он сел. Надо было что-то делать. Он решил снова назвать все имена на стене. Читать их, как молитву. Как список живых и мертвых.

— Грэм Холден.

— Лора Холден.

— Майкл Холден.

— Бак.

— Маргарет.

— Альберт Клейн.

— Джуди Пауэрс.

— Мартинес.

Он остановился. Мартинес — это кто? Судья? Да, судья. Толстый, старый, играл в теннис. Грэм ему поддавался. Или выигрывал? Он не помнил. Может, Мартинес — это не судья. Может, это сосед. Или врач. Или актер из сериала. Или он сам придумал Мартинеса. Или Мартинес приснился.

Он потер виски. Надо сосредоточиться. Судья Мартинес. Окружной суд. Дела о мошенничестве. Он вел у него три процесса. Один выиграл, два проиграл. Мартинес его не любил. Грэм тоже его не любил. Но зачем он написал его на стене? Зачем помнить человека, которого не любил? Потому что он — часть жизни. Часть мозаики. Если выкинуть Мартинеса, картина рассыплется. Или нет? Может, картина уже рассыпалась, а он держит в руках пустую рамку.

Он встал и зачеркнул МАРТИНЕС. Жирно, крест-накрест. Потом зачеркнул ДЖУДИ. Потом АЛЬБЕРТ КЛЕЙН. Чем меньше имен, тем легче дышать. Он зачеркивал и зачеркивал. Осталось три: ГРЭМ. ЛОРА. МАЙКЛ. Он посмотрел на них. Три столпа. Три причины быть.

ЛОРА.

МАЙКЛ.

ГРЭМ.

Он просидел перед ними целую вечность. Или два часа. Кто знает.

Потом ему показалось, что стена дышит.

Он моргнул. Стена была неподвижна. Он снова посмотрел. Легкое движение, как рябь на воде. Он коснулся стены рукой. Твердая. Холодная. Но внутри что-то пульсировало. Как сердце. Или это его пульс отдавал в пальцы.

— Кто здесь? — спросил он.Тишина. Гул вентиляции. Кровь в ушах.

— Я знаю, что ты здесь, — сказал он.

Он не знал, к кому обращается. К стене. К себе. К кому-то третьему. Кому-то, кто уже зарождался в белой пустоте. У него не было имени. У него не было лица. Но он был. Грэм чувствовал его присутствие. Как чувствуют взгляд в спину. Как чувствуют чужое настроение в комнате, даже если никого нет.

Он сел на пол и стал ждать. Ждать, что этот кто-то заговорит. Или выйдет из стены. Или родится в его голове.

Он не знал, сколько прошло времени. Но в какой-то момент вентиляция зашумела снова. Еда. Он не пошел к шлюзу. Он сидел и смотрел на стену. Имена ЛОРА и МАЙКЛ расплывались перед глазами. Он забыл, что они значат. Буквы были просто буквами. Черные кривые на сером фоне. Он мог прочитать их, но не мог понять. Как иностранный язык, который когда-то знал, но забыл.

— Лора, — сказал он вслух. Звук был пустой.

— Майкл, — сказал он. Еще более пустой.

— Грэм, — сказал он.

И вздрогнул. Потому что в тишине ему почудился ответ. Не слово. Даже не звук. Скорее, эхо до звука. Как будто тишина на мгновение изменила тон. Как будто кто-то выдохнул.

Он замер. Сердце стучало. Он ждал.Больше ничего.

Но с этого дня он знал — он больше не один. В белой комнате кто-то поселился. Пока безымянный. Пока молчаливый. Но он был здесь. И Грэм ждал, когда они встретятся.

Голос

Он не помнил, когда впервые услышал голос.

Может, на шестидесятый день. Может, на семидесятый. Крошки на столе давно смешались в серую пыль. Он перестал их считать. Счет потерял смысл, потому что дни перестали быть днями. Они были просто промежутками между сном и едой. Или между едой и сном. Или между одним взглядом в стену и другим.

Стена больше не была стеной. Она стала экраном. Или зеркалом без отражения. Или окном в никуда. Он смотрел в нее часами и видел движение. Тени, которых не было. Лица, которые не приходили. Иногда проступали буквы — старые, стертые, полузабытые. Он читал их, как читают надписи на могилах. Незнакомые имена. Чужие даты. Свои мысли.

Голос пришел не из стены. Он пришел изнутри. Но Грэм этого сначала не понял. Ему показалось, что кто-то говорит в углу. Там, где тень была чуть гуще. Или в вентиляции. Или в шлюзе, откуда приходит еда.

— Ты не спишь, — сказал голос.

Грэм лежал на койке. Он не спал уже долго. Или только что проснулся. Он не различал эти состояния. Сон стал продолжением бодрствования, бодрствование — сном. Оба были белыми. Оба были тихими. В обоих он был один.

Теперь не один.

— Кто здесь? — спросил Грэм. Губы еле шевелились. Он отвык говорить. Язык стал тяжелым, как чужой.

— Я здесь, — сказал голос. Он был спокойный. Ровный. Без эмоций. Как диктор новостей. Или как врач, который сообщает диагноз.

Грэм сел. Комната была пуста. Он посмотрел в угол — никого. Посмотрел на вентиляцию — решетка на месте. Шлюз закрыт. Стул на месте. Стол на месте. Имена на стене — стертые, грязные, но на месте.

— Где? — спросил он.

— Везде, — сказал голос. — И нигде. Как и ты.

Грэм потер лицо руками. Щетина была длинная, мягкая. Она росла, а он не замечал. Волосы на голове тоже росли. Он чувствовал их на шее. Когда-то он стригся каждые две недели. У него был парикмахер, которого он помнил по имени. Потом забыл. Теперь волосы были просто волосами. Как шерсть у животного. Животное не помнит парикмахера.

— Я сплю? — спросил он.

— Может быть, — сказал голос. — Какая разница?Грэм подумал. Разницы действительно не было. Если это сон, то он все равно здесь. Если это явь — тоже. Комната не исчезала. Свет не гас. Голос не уходил.

— Ты галлюцинация, — сказал Грэм.

— Возможно, — согласился голос. — А ты?

Грэм не нашелся что ответить. Он смотрел в стену напротив и пытался понять, откуда идет звук. Звук не имел направления. Он был сразу везде. Как свет. Как тишина. Как мысли, которые приходят, не спрашивая.

— У тебя нет имени, — сказал Грэм.

— У тебя тоже скоро не будет.

Грэм почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не страх. Скорее предчувствие страха. Как когда смотришь на край крыши и понимаешь, что можешь шагнуть. Не хочешь. Но можешь. И эта возможность тебя держит крепче, чем перила.

Он встал и прошелся. Ноги были ватные. Мышцы слабели. Гимнастику он забросил. Сначала пропустил день. Потом еще один. Потом перестал помнить, делал он ее или нет. Тело стало легким. Или это воздух стал плотнее. Он не понимал.

— Кто ты? — спросил он, останавливаясь.

— Я тот, кто останется, когда ты уйдешь.

— Я не ухожу. Я здесь на год.

— Год, — повторил голос. В нем послышалась усмешка. Или Грэму показалось. — Что такое год? Ты можешь измерить год? У тебя есть часы? Календарь? Солнце? Где твой год?

Грэм молчал. Год растворился. Он не знал, сколько прошло. Может, месяц. Может, три. Может, полгода. Время текло нелинейно. Иногда одна мысль длилась вечность. Иногда вечность пролетала как одна мысль. Он пытался считать удары сердца. Сбивался. Пытался считать вдохи. Засыпал. Время стало водой. Он плыл в ней и не видел берегов.

— Ты меня пугаешь, — сказал Грэм.

— Нет. Ты сам себя пугаешь. Я — это ты. Просто ты еще не готов это признать.

Грэм сел на стул. Стул был жесткий. Это было хорошо. Жесткость — это реальность. Или доказательство реальности. Или привычка так думать. Он уже не доверял ощущениям. Слишком часто стена становилась океаном, а гул вентиляции — музыкой. Слишком часто он слышал шаги, которых не было, и видел свет, который не гас.

— Докажи, — сказал он.

— Что?

— Что ты — это я.

Голос помолчал. Тишина стала гуще. Потом он заговорил. И то, что он сказал, заставило Грэма замереть.

— Тебе сорок пять лет. Ты адвокат. Ты выиграл двести сорок дел. Ты женат на Лоре. У тебя сын Майкл. Или Майк. Ты сам путаешь. У тебя собака Бак. Или Барни. Ты и это путаешь. Ты любил отца, но боялся его. Ты любил мать, но жалел ее. Ты стал адвокатом, чтобы доказать отцу, что ты сильный. Ты женился на Лоре, потому что она была не такая, как твоя мать. Ты хотел быть другим. Ты старался. Но в глубине ты всегда знал, что ты — это не твои дела. Не твои деньги. Не твоя семья. Ты — это пустота, которая притворяется человеком.

Грэм слушал. Каждое слово било как молоток. Не потому что было новым. А потому что было старым. Очень старым. Тем, что он всегда знал, но никогда не говорил. Даже себе. Особенно себе.

— Ты не я, — сказал он глухо. — Ты просто читаешь мои мысли.

— А чьи еще мысли я могу читать? — спросил голос. — Мы в бункере. Здесь нет никого, кроме тебя.

— Тогда заткнись.

Голос замолчал. Но не ушел. Грэм чувствовал его присутствие. Как чувствуют человека в темной комнате. Не видят, не слышат, но знают — он там. Дышит. Ждет.

Грэм лег на койку и закрыл глаза. Он попытался думать о чем-то другом. О еде. О каше, которая скоро появится. О хлебе. О яблоке. Яблоко было кислое. Он помнил кислый вкус. Или не помнил. Вкусы стирались. Еда стала текстурой. Каша — теплая слизь. Хлеб — сухая губка. Яблоко — холодный хруст. Вкуса не было. Только температура и плотность. Как будто язык умер. Или мозг отключил эту опцию за ненадобностью.

Он попытался вспомнить вкус стейка. Стейк рибай, средней прожарки, с кровью. Он заказывал такой в «Клубе». По четвергам. После тенниса. Один. Или с клиентом. Или с Мартинесом. Стейк был соленый, с дымком, с маслом. Он резал его и смотрел, как сок течет по тарелке. Красный сок. Как кровь. Он любил этот момент. Теперь это воспоминание было пустым. Как картинка в журнале. Красиво, но не съедобно.

Вкус исчез. Запах исчез. Цвета исчезли. Осталось только белое. И серое. И черные разводы угля на стене.