Хроноинквизиция 2. Эхо

— Когда выступаем? — спросил он.

— У тебя есть время подготовиться, изучить материалы, отдохнуть. Утром пойдём в архив. А сейчас — спать.

Корвус встал, подошёл к окну, отдёрнул штору. За окном уже вставало солнце, окрашивая небо в розово-золотые тона.

— Иди, — сказал он. — Я ещё поработаю.

Матвей вышел в коридор и пошёл к своей комнате. В голове крутились новые знания об Эхо. Копии людей, которые не знают, что они — призраки. Которые живут, любят, радуются. И которых убивают, чтобы спасти других. Это было жестоко. Это было несправедливо. Но это было реальностью, с которой Инквизиция жила десятилетиями.

Он думал о Пьере, кузнеце из Сент-Эмильона. О его жене, о детях. О том, что они все — иллюзия, которая может исчезнуть в любой момент. И о том, что он, Матвей, должен будет сделать выбор: спасти одного или пожертвовать им ради тысяч.

— Я найду способ, — прошептал он, заходя в комнату. — Обязательно найду.

2

2

Утро встретило Матвея серым небом за окном и противным звоном будильника, который он ставил вчера в каком-то исступлении. Два часа сна — это было всё, что он себе позволил. Организм вопил, требуя ещё, но в голове уже включился механизм, который гнал его вперёд. Он вскочил, натянул форму, наскоро умылся и вышел в коридор.

Корвус ждал у двери его комнаты, прислонившись к стене, с флягой в руке. Увидев Матвея, спрятал её во внутренний карман и кивнул в сторону лестницы.

— Идём. Зацепа уже заждался.

— С чего вы взяли? — спросил Матвей, шагая следом.

— Я ему позвонил. Сказал, что нам нужен полный набор для прыжка в четырнадцатый век. Он обрадовался — полгода никто не брал нормального оружия, только учебку.

— А что, без нас скучают? — усмехнулся Матвей, хотя настроения веселиться не было.

— Скучают, — серьёзно ответил Корвус. — Наша контора, она как пожарная команда. Когда всё тихо — все спят. Когда пожар — все бегут. А мы с тобой, стажёр, ходим по самым горящим местам. Так что нас тут любят. Или ненавидят. По-разному.

Они спустились в боевой сектор, прошли мимо капсул, которые готовили к другим прыжкам — где-то в глубине зала мелькнула знакомая фигура Петровича, копошащегося под «Вороной». Матвей хотел поздороваться, но Корвус свернул в оружейную, и он поспешил за ним.

Оружейная была местом, которое Матвей уже знал наизусть. Стеллажи с оружием всех эпох, ящики с боеприпасами, стенды с бронежилетами и скафандрами. За прилавком, как всегда, сидел старый оружейник, сухой, морщинистый, с вечной отвёрткой в руке. Увидев вошедших, он отложил инструмент и снял очки.

— А, голуби прилетели, — сказал он, растягивая губы в щербатой улыбке. — Слыхал, с Луны вернулись? Говорят, там всё пусто было.

— Пусто, — кивнул Корвус. — Как в твоей голове после обеда.

— А ты не ёрничай, — хмыкнул Зацепа. — Лучше скажи, чего надо. Опять в Средневековье? Говорят, там у вас какая-то заварушка.

— Заварушка не у нас, — поправил Корвус. — У них. Мы просто гости.

— Гости с клинками, — хмыкнул Зацепа. — Ладно, держи.

Он полез под прилавок и начал выкладывать снаряжение: темпоральные клинки (два, стандартных), замедляющие гранаты (четыре), световые (две), хроноскоп, портативный сканер, аптечку, пару жетонов.

— Жетоны новые, — пояснил он, пододвигая металлические пластинки. — С вашими старыми лучше не светиться. Там уже дырок понаделали. А эти — чистые. Ни одного прыжка. Как новенькие.

Матвей взял клинки, проверил баланс, привычно крутанул в руке. Оружие было идеальным — острым, лёгким, готовым к бою. Он сунул один в ножны на поясе, второй — в рюкзак, как запасной. Гранаты разложил по карманам, сканер повесил на шею.

— Всё? — спросил он.

— Погоди, — Зацепа зашарил под прилавком. — Есть тут одна штука. Не знаю, пригодится ли, но возьмите на всякий случай.

Он вытащил небольшой прибор, похожий на плоскую коробочку с кнопкой и мигающим огоньком.

— Это что? — спросил Матвей.

— Стабилизатор временной линии. Старая модель, ещё с девяностых годов. Включаешь — и всё, что в радиусе десяти метров, замораживается в своём времени. Ни вперёд, ни назад. Можно использовать для захвата живых целей, чтобы не сопротивлялись. — Зацепа почесал затылок. — Только он капризный. Может, сработает. Может, нет.

Матвей протянул руку, чтобы взять прибор, но Корвус опередил.

— Не надо, — сказал он, отодвигая стабилизатор. — Не пригодится.

— Почему? — Матвей уставился на него.

— Потому что мы не будем брать живьём, — ответил Корвус, не глядя на него. — Нам это не нужно.

— Но если есть шанс...

— Шанса нет, — оборвал Корвус. — Эхо нельзя взять живьём. Оно не может существовать в нашей реальности. Ты хочешь притащить его в штаб, чтобы оно дестабилизировалось здесь? Или думаешь, его можно будет допросить, как контрабандиста?

Матвей молчал. Он знал, что Корвус прав. Эхо — не преступник и не контрабандист. Это ошибка времени. Его нельзя посадить в камеру, нельзя отправить в глубокую изоляцию. Единственное, что можно сделать — ликвидировать. Или изолировать в нейтральном времени, но для этого нужен якорь, которого у них нет.

— Возьми, — сказал Зацепа, протягивая прибор. — На всякий случай. Может, пригодится для другой цели. Я не спрашиваю.

Матвей взял стабилизатор, сунул в карман. Корвус не стал возражать.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо, Зацепа. Как всегда, ты лучший.

— А то, — усмехнулся старый оружейник. — Вы там поосторожнее. Я слышал, в том городке неспокойно. Англичане лезут, французы обороняются. Война, одним словом.

— Мы не на войну, — ответил Корвус. — Мы на работу.

Они вышли из оружейной и направились в раздевалку. Матвей молчал, перебирая в голове аргументы. Ему нужен был план. Способ. Хоть что-то, что позволит не убивать.

В раздевалке было пусто. Корвус сел на скамью, достал флягу, сделал глоток. Матвей открыл свой рюкзак и начал раскладывать снаряжение, но мысли его были далеко.

— Ты думаешь, я жестокий? — спросил Корвус, глядя на него.

Матвей поднял голову.

— Я думаю, вы сдались раньше, чем попробовали.

— Не сдался, — покачал головой Корвус. — Просто знаю, что такое Эхо. И знаю, что с ними делать. Это не люди, Матвей. Они — тени. Очень правдоподобные, очень живые, но тени. У них нет будущего. Их дети исчезнут, когда они исчезнут. Их дома, их вещи, их следы — всё станет пылью. Если мы оставим это Эхо в покое, оно через несколько лет начнёт деградировать, и тогда погибнут сотни. А может, тысячи.

— Но у нас есть время, — возразил Матвей. — Мы можем найти якорь. Мы можем...

— Мы можем попытаться, — перебил Корвус. — Но не сегодня. Сначала мы должны посмотреть на него. Увидеть своими глазами. Понять, кто он и чего хочет. А потом решать.

Матвей кивнул, хотя внутри всё ещё клокотало. Он открыл планшет, который ему дали аналитики, и начал листать файлы.

Пьер Дюваль. 47 лет. Женат на Мари, 45 лет. Трое детей: Жан, 20 лет, кузнец, помогает отцу; Пьер-младший, 15 лет, учится на священника; Жанна, 12 лет, помогает матери по хозяйству. Живут в собственном доме на улице Кузнечной. Имеют кузницу, которую унаследовали от предыдущего мастера. Уважаемы в городе. Добрые, отзывчивые, помогают соседям. Никогда не болели серьёзно. Дети здоровы. Жена здорова.

Матвей читал эти строки и не мог поверить, что они описывают призрака. Семья. Дом. Работа. Уважение соседей. Всё, что делает человека человеком. И всё это должно исчезнуть, потому что кто-то в Инквизиции решил, что так безопаснее.

— Они настоящие, — сказал он вслух. — Они живут, дышат, любят. Как они могут быть ненастоящими?

Корвус подошёл, взял планшет, пробежал глазами.

— Они настоящие, — согласился он. — Для этого времени. Для этого места. Для этих людей. Но для времени в целом — они ошибка. Рано или поздно система исправит эту ошибку. Вопрос только в том, сколько людей погибнет при исправлении.

— А если мы дадим им уйти? — Матвей поднял глаза. — В нейтральное время. Туда, где нет временных потоков. Они будут жить там вечно. Никто не пострадает.

Корвус посмотрел на него. Потом вернул планшет.

— Ты говоришь о семье. О четырёх людях. А если они не захотят уходить? Если Пьер не поверит, что он — копия? Если он откажется бросать дом, работу, друзей? Что тогда? Ты будешь уговаривать его? Заставишь? Или убьёшь прямо там?

Матвей не знал ответа. Он молчал, сжимая планшет.

— Вот, — сказал Корвус. — Потому я и говорю: сначала смотрим. Потом решаем. А сейчас — готовься. Выспись, поешь, приведи себя в порядок. В Средневековье нам понадобятся все силы.

Он вышел из раздевалки, оставив Матвея одного с файлами и мыслями. Матвей сидел, глядя на фотографию Пьера. Человек на снимке смотрел на него с лёгкой улыбкой. Он не знал, что его хотят убить. Не знал, что он — ошибка. Не знал, что его жена, дети, дом — всё это может исчезнуть в любой момент.

---

Кабинет Корвуса к вечеру превратился в филиал штаба полевого отдела. На столе, среди привычных стопок дел и пустых бутылок, появилась карта Сент-Эмильона — старая, пожелтевшая, с пометками аналитиков. Рядом лежали схемы улиц и зарисовки домов. На отдельном листе — портрет Пьера Дюваля, увеличенный и чёткий, смотревший прямо в душу.

Матвей сидел на стуле с пружинами и пытался сосредоточиться, но мысли разбегались. Он смотрел на карту, на отмеченный красным кружком дом кузнеца, и думал о том, что завтра или послезавтра они войдут в этот дом. Или не войдут. Может быть, удастся уговорить Корвуса на другой план. Может быть, найдётся время для поисков якоря. Может быть...

— Слушай сюда, — голос Корвуса прозвучал жёстко, без обычной ворчливой нотки. — Время на сантименты кончилось.

Матвей поднял голову. Корвус стоял у стола, опираясь на протез, и смотрел на него в упор. Лицо его было спокойным, даже равнодушным, но Матвей знал, что это маска. Под ней скрывалась усталость и раздражение.

— Задача простая, — продолжал Корвус, водя пальцем по карте. — Прыгаем в Сент-Эмильон, 1347 год. Выходим здесь, на окраине, у старых складов. Место глухое, днём там никого, можно спокойно переодеться и осмотреться.

— Переодеться? — переспросил Матвей.

— А ты думал, в форме инквизитора по Средневековью ходить будешь? — усмехнулся Корвус. — Нас же сразу на костёр отправят. Нет, стажёр. Мы будем торговцами. Шерсть, вино, железо — что там в этом городке ценят. Я уже подготовил легенду.

Он достал из-под стопки бумаг два пергамента — настоящие, с восковыми печатями.

— Вот. Купеческие грамоты. Подделка высшего качества, наши ребята из аналитики постарались. Нас будут звать кузен Пьер и кузен Жак. Приехали из Пуатье, ищем поставщиков железа. С этой легендой можно спокойно ходить по городу, заходить в кузницы, разговаривать с людьми. Никто не заподозрит.

Матвей взял грамоту, повертел в руках. Бумага была плотной, старой, пахла воском и ладаном. Всё выглядело убедительно.

— А дальше? — спросил он. — Мы просто войдём в кузницу и...

— И нанесём удар, — закончил Корвус. — Быстро, чисто, без лишних свидетелей. Эхо не сопротивляется. Оно даже не знает, что оно Эхо. Для него мы — просто торговцы, которые зашли поговорить. Оно не почувствует опасности, не попытается бежать, не будет драться. Это не бой, стажёр. Это... казнь.

Слово повисло в воздухе. Матвей почувствовал, как внутри всё сжимается. Казнь. Не убийство в бою, не самооборона — именно казнь. Расчётливая и безжалостная. И он должен будет в ней участвовать.

— А если он будет с семьёй? — спросил Матвей. — Если дети рядом? Если жена?

— Значит, подождём, — ответил Корвус. — Выследим, когда он будет один. Ночью, например. Или когда пойдёт в лес за углём. У нас есть время. Мы не спешим.

— Есть время? — Матвей почувствовал, как в голосе проскальзывают нотки надежды. — Значит, у нас есть время, чтобы найти другой способ?

Корвус вздохнул, отодвинул карту и сел напротив.

— Технически, — сказал он медленно, — можно попытаться изолировать Эхо. Переместить в нейтральное время, где нет временных потоков, и оставить там. Без риска коллапса. Теоретически.

— А практически? — Матвей подался вперёд.

— Практически — нужно разрешение начальства, которого мы не получим. Нужен Темпоральный якорь, который нам не дадут. Нужно время, которого у нас нет. — Корвус покачал головой. — Аналитики сказали: аномалия нестабильна. С каждым днём риск коллапса растёт. Мы не знаем, когда начнётся деградация — через неделю, через месяц или через год. Но мы знаем, что она начнётся. И если мы опоздаем, погибнет город. Тысячи людей. Ты готов взять на себя такую ответственность?

Матвей молчал. Он понимал, что Корвус прав. Понимал головой. Но сердце отказывалось принимать эту правду.

— А если мы успеем? — спросил он. — Если мы найдём якорь, если уговорим начальство?

— Если бы у нас было полгода, — сказал Корвус. — Если бы аномалия была стабильна. Если бы начальство нас любило. Но у нас есть два дня. И приказ, подписанный Хранителем.

Он встал, подошёл к окну. За стеклом уже темнело, последние лучи солнца угасали за скалами. Корвус стоял, глядя на этот закат, и казался очень старым.

— Я не хочу его убивать, — сказал он тихо. — Но я не хочу, чтобы из-за него погибли другие. Понимаешь? Это выбор. Всегда выбор. И никогда — правильный.

Матвей смотрел на его согбенную спину, на протез, который тускло поблёскивал в сумерках, и чувствовал, как внутри закипает решимость.

— Мы не будем его убивать, — сказал он твёрдо.

Корвус обернулся.

— Это ты уже говорил. В Чикаго говорил. В Авиньоне говорил. Говорил и в Сталинграде. И каждый раз у нас получалось. Но не в этот раз, Матвей.

— Почему?

— Потому что в этот раз ставки выше. Потому что мы не можем рисковать. Потому что...

— Потому что вы боитесь, — перебил Матвей. — Вы боитесь, что он окажется настоящим. Что у него будут голос, семья. Что вы увидите в нём человека, а не ошибку времени. И тогда вам придётся выбирать.

Корвус замер. Протез загудел громче, пальцы сжались в кулак.

— Ты многого набрался, стажёр, — сказал он глухо. — Слишком многого.

— Вы меня научили, — ответил Матвей. — Вы сами говорили, что всегда есть другой путь. Что нельзя сдаваться. Что время — это не справедливость, но мы можем сделать его чуть добрее.

---

Капсула «Ворона» гудела, наполняясь энергией для прыжка. Техники сновали вокруг, проверяя системы, затягивая болты, вводя координаты. Петрович, как всегда, копошился под днищем и, как всегда, матерился.

Матвей сидел в своём кресле, пристёгнутый ремнями, и смотрел на приборы. Корвус рядом вводил последние координаты, пальцы порхали над клавиатурой. Лицо у него было спокойное, почти скучающее. Как будто они собирались не в Средневековье убивать человека, а на прогулку в парк.

— Координаты введены, — объявил Корвус. — Стабилизаторы на семьдесят восемь процентов. Для прыжка в четырнадцатый век — норма.

— Норма, — проворчал Петрович из-под капсулы. — Вот когда он упадёт до пятидесяти, тогда и поговорим. А пока — летите.

Он выбрался наружу, отряхнул колени и заглянул в открытый люк.

— Вы там поосторожнее, — сказал он. — Средневековье — время тёмное. Народ тёмный. Чужих не любят.

— Мы не чужие, — усмехнулся Корвус. — Мы купцы. У нас грамоты.

— Грамоты, — хмыкнул Петрович. — Ладно, бывайте.

Он захлопнул люк, и Матвей услышал, как закрутились запоры. Тишина. Только гул систем и дыхание двоих людей.

— Ну, — сказал Корвус, откидываясь на спинку. — Последние минуты перед прыжком. Есть что сказать?

Матвей молчал. Он знал, что должен что-то сказать. Должен попытаться ещё раз. Но слова застревали в горле. Он смотрел на приборы, на мигающие огоньки, на свои руки, лежащие на коленях. Потом поднял глаза.

— Он человек, — сказал он. — У него семья. Дети.

Корвус не ответил. Только смотрел на него, и в глазах его не было ни злости, ни усталости. Было что-то другое. Понимание или сожаление? Или просто пустота, которую Матвей никак не мог научиться читать.

— Вы слышали? — Матвей повысил голос. — У него есть жена, дети. Они живут в своём доме, он работает, они ужинают вместе, смеются, ссорятся, мирятся. Он учит старшего сына кузнечному делу. Младший хочет стать священником. Дочка помогает матери по хозяйству. Они настоящие. Они живые.

— Они фантомы, — тихо сказал Корвус.

— Нет! — Матвей рванулся в кресле, ремни впились в плечи. — Они живые! Они дышат, чувствуют, любят. Они не знают, что они — ошибка. Для них этот мир — настоящий. Их дети — настоящие. Их дом — настоящий.

— А когда схлопнется парадокс, — голос Корвуса стал жёстче, — они исчезнут. Все. И жена, и дети, и дом, и кузница, и улица, на которой они живут. И весь город. Тысячи людей, которые не виноваты ни в чём. Они исчезнут, потому что мы пожалели одного.

Матвей замолчал. Он знал это. Знал с самого начала. Но слышать эти слова от Корвуса было больнее, чем думать о них самому.

— И что нам делать? — спросил он. — Прийти и убить его? Как собаку? Как больного зверя?

— Как человека, — поправил Корвус. — Быстро. Чисто и без боли.

— Без боли? — Матвей усмехнулся. — Вы когда-нибудь убивали человека, который не сопротивляется?

Корвус посмотрел на него. Потом отвернулся к приборам.

— Да, — сказал он. — И не раз. И каждый раз думал, что мог бы сделать иначе. Но каждый раз понимал, что иначе — нельзя.

— Нельзя, — повторил Матвей. — Это слово вы используете, когда не хотите искать другие пути.

— Другие пути, — Корвус повернулся к нему, и в голосе его зазвучала сталь. — Ты предлагаешь рискнуть тысячами жизней ради одного человека, который, может быть, даже не захочет, чтобы его спасали? Который, может, предпочтёт умереть здесь, в своём времени, рядом с семьёй, чем жить вечно в пустыне, где никого нет?

— А если он захочет? — не сдавался Матвей. — Если он согласится уйти? Если мы найдём якорь?

— Если, если, если, — Корвус покачал головой. — Ты живёшь в мире «если», стажёр. А я живу в мире «надо». Надо выполнить приказ. Надо спасти город. Надо.

— Надо не убивать невиновных, — тихо сказал Матвей.

Тишина повисла в капсуле. Гул систем казался теперь оглушительным. Матвей думал о Пьере, о его семье, о том, что через несколько часов они войдут в его дом. Может быть, удастся уговорить Корвуса подождать. Может быть, найдётся другой путь.

— Знаешь, — сказал Корвус, нарушая тишину, — когда я был молодым, я тоже спорил. Тоже искал другие пути. Тоже думал, что можно спасти всех. А потом понял: нельзя. Нельзя спасти всех. Нельзя сделать всех счастливыми. Нельзя жить без потерь.

— И что? — спросил Матвей. — Вы сдались?

— Я вырос, — ответил Корвус. — И ты вырастешь.

Матвей посмотрел на него. В глазах наставника он увидел ту самую пустоту, которую так боялся. Пустоту человека, который слишком много раз выбирал между плохим и очень плохим. Который слишком много раз убивал, чтобы спасти. Который слишком много раз терял.

— Не хочу, — сказал он. — Не хочу становиться таким.

— Станешь, — усмехнулся Корвус. — Или умрёшь. Третьего не дано.

Он нажал кнопку запуска. Капсула загудела громче, за стеклом иллюминатора поползла серая дымка. Холод начал забираться под одежду, но Матвей его почти не чувствовал.

— Слушай, — сказал он, когда гул стал почти невыносимым. — Если мы увидим, что он настоящий. Если увидим, что он не просто ошибка, а человек. Человек, который заслуживает жизни. Мы попробуем его спасти?

Корвус не ответил. Он смотрел на приборы, на координаты, на мигающие огоньки. Потом перевёл взгляд на Матвея.

— Если увидим, — сказал он. — Если будет время. Если найдём способ. — Он вздохнул. — Тогда попробуем.

Матвей почувствовал, как внутри зажглась искра. Слабая, почти невидимая, но живая.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Корвус. — Держись.

Мир дёрнулся и исчез в серой дымке. Последнее, что увидел Матвей перед прыжком, было лицо Корвуса — спокойное и усталое.

---

Серый туман сгустился, превратив мир в однородную, безликую муть. Матвей закрыл глаза, как делал всегда, хотя давно уже понял, что это не спасает. Выворачивание пришло мгновенно — знакомое, почти родное ощущение, когда тело перестаёт существовать как единое целое, рассыпаясь на молекулы, на атомы, на что-то ещё более мелкое, чтобы собраться заново в другой точке времени. Он уже не кричал. Не блевал в шлем. Просто терпел, сжав зубы и считая про себя. Раз, два, три, четыре...

Холод обжёг лицо, когда серая пелена рассеялась, и Матвей открыл глаза. Они стояли на окраине средневекового города.

Матвей ожидал увидеть что-то мрачное — чёрные стены, грязные улицы, нищих и калек. Так показывали Средневековье в учебниках и фильмах: вечные сумерки, запах гниения, люди в лохмотьях, мечущиеся между чумными бараками. Но здесь было по-другому. Здесь было ярко.

Солнце стояло высоко, заливая всё вокруг золотистым светом. Небо было синим-синим, без единого облачка, таким чистым, каким оно бывает только в местах, где ещё нет заводов и машин. Внизу, под холмом, на котором они стояли, раскинулся город. Небольшой, уютный, окружённый невысокой крепостной стеной из светлого камня. Черепичные крыши домов горели красным и оранжевым, из труб поднимался лёгкий дымок. Над всем этим возвышалась колокольня церкви, шпиль которой упирался в небо, как игла.

— Ничего себе, — выдохнул Матвей. — Я думал, будет хуже.

— Война ещё не добралась сюда, — ответил Корвус, стоя рядом. Он уже стянул шлем скафандра и теперь оглядывался, прищурившись от солнца. — Аквитания пока тихая. Англичане далеко, французы заняты своими делами. Здесь люди живут обычной жизнью. Работают, женятся, рожают детей. И не знают, что через пару лет начнётся чума.

— Чума уже в Европе, — напомнил Матвей.

— Но сюда дойдёт позже. У них ещё есть время.

Они спустились с холма по узкой тропе, петлявшей между виноградниками. Лозы были низкими, корявыми, но уже отягощёнными гроздьями тёмного винограда. Где-то вдалеке работали люди — согнутые спины, широкополые шляпы, грубые рубахи. Кто-то пел, и песня плыла над полями, грустная и тягучая.

— Оденемся, — сказал Корвус, останавливаясь у старого сарая, прилепившегося к городской стене. — В этом нас быстро вычислят.

Они сняли защитные костюмы, спрятали в специальные контейнеры, которые Корвус закопал под камнями. Сверху накинули простую одежду — грубые штаны, холщовые рубахи, кожаные куртки. На головы — шерстяные колпаки, какие носили ремесленники. Корвус прицепил к поясу кошель с монетами, Матвей — небольшой нож, больше для вида, чем для дела.

— Не отставай, — сказал Корвус, направляясь к городским воротам. — И смотри в оба. Если что пойдёт не так — молчи и делай, что я скажу.

Ворота были открыты. У входа стоял стражник в потрёпанной кольчуге, с копьём в руке, но смотрел он на входящих без особого интереса. Торговцы с телегами, крестьяне с корзинами, женщины с детьми — все проходили свободно. Корвус кивнул стражнику, показал грамоту, и тот махнул рукой: проходи.

Главная улица Сент-Эмильона оказалась широкой, вымощенной неровным камнем, который местами проваливался, образуя лужи. По обе стороны тянулись дома — тесно прижатые друг к другу, с остроконечными крышами и маленькими окошками. Первые этажи были заняты лавками и мастерскими. Здесь пахло хлебом — из пекарни, где огромная печь изрыгала жар и пар. Здесь пахло рыбой — с лотка, где бородатый торговец выкрикивал цены. Здесь пахло кожей, воском, мёдом, дымом, навозом и ещё сотней запахов, которые невозможно было разобрать по отдельности.

Люди. Их было много. Они шли, бежали, сидели на крыльце, перекрикивались через улицу. Женщины в длинных платьях, с корзинами на головах. Мужчины в грубых куртках, с инструментами в руках. Дети — везде дети. Они носились между ног прохожих, гоняли тряпичный мяч, кричали, смеялись. Огромный пёс, ленивый и лохматый, лежал прямо посередине улицы, и никто его не трогал.

Матвей шёл, вертя головой, и чувствовал себя так, будто попал в музей, где все экспонаты вдруг ожили. Всё было настоящим — до дрожи. Камни под ногами, нагретые солнцем. Голоса, звонкие, незнакомые. Лица, которых он никогда не видел и никогда не увидит. И где-то среди этой суеты, среди этих домов и лавок, жил человек, которого они должны были убить.

---

Они вышли на главную площадь Сент-Эмильона, и Матвей на мгновение забыл, зачем они здесь. Площадь была небольшой, вымощенной крупным булыжником, который за столетия отполировался до блеска тысячами ног. В центре возвышался каменный крест на ступенчатом основании — место, где собирались горожане для молитв и объявлений. Вокруг теснились дома с черепичными крышами, чьи деревянные каркасы темнели от времени. Над всем этим возвышалась колокольня церкви, откуда время от времени доносился мерный звон, отсчитывающий часы.