Призраки старого кладбища

– Браво! – Альберт Петрович издевательски захлопал в ладоши. – Аспирант! И как научная деятельность сочетается с подкидыванием любовных записок на могилы?

Теперь Семен смутился. Он покраснел, отвел взгляд.

– Это… вышло случайно. Мы с ней… с Вероникой… Познакомились на литературных чтениях. У нас совпадали интересы, вкусы. Она реставратор старых книг, мы оба соприкасаемся с древней литературой, и я… Я решил пригласить ее на кофе. На свидание. Не успел… В какой-то момент чтений мы сцепились из-за творчества Хутко-Знички. Она сказала, что я совершенно не разбираюсь и слишком далек от понимания поэта… Иронично, не правда ли? – Семен замолчал, его пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели. – Не разбираюсь! А я изучаю именно его уже пять лет. И знаю все! Почерк, стиль, ритм. Все сохранившиеся черновики перечитал! А вокруг – вот эти разговоры. Друзья вот спрашивают: «Ну и что ты с этой своей пылью вековой будешь делать?» Родители туда же: «Хоть бы что-то популярное, востребованное взял…» Даже некоторые на кафедре не напрямую, но взглядом дают понять: мол, героический труд, Семен, но твой Хутко-Зничка – вообще никто, в учебники не попал и не попадет. Как будто если имя не у всех на слуху, то и ценности в нем нет. Пусть пепел. Но в этом пепле – суть! И я это знаю.

Он умолк. Альберт Петрович сложил руки на груди, ожидая дальнейших объяснений. Семен тихо продолжил:

– Я решил доказать Нике, что разбираюсь. И у меня получилось. Началось как шутка, после которой мы бы точно встретились за чашкой кофе. Я подкинул ей первое письмо на чтениях. В конце просил ее прийти сюда, навестить. Было совершенно понятно, что она не поедет на кладбище из-за невинной шутки. Но… Она пришла.

По его лицу пробежала тень того самого безумия, которое Альберт Петрович накануне видел и у Вероники.

– Она сперва не верила, но написала ответ. И подкинула к могиле… Прошу, Альберт Петрович, только не увольняйте меня! Мне нужны ее ответы. Ее вера. Ее любовь ко мне. Если бы не роба и грабли, она бы давно увидела, что это я хожу, что это у меня есть такой прямой доступ, и все бы рухнуло… Она должна продолжать верить, поверьте, ей это тоже надо!

Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием обоих. Все было так просто, так по-человечески понятно. И от этого – в тысячу раз опаснее для некропольского порядка.

– Ты понимаешь, – начал смотритель уже без крика, но с ледяной вежливостью, – что из-за твоих любовных игр все кладбище на ушах? Что твоя пассия уже в интернете? Коллеги меня уже с призраками поздравляют! Вероника твоя вместо тебя, живого умного мужика, шастает, как безумная, к надгробию, к полтергейсту на свидания, понимаешь?

Семен резко поднял голову, и в его глазах вспыхнул протест.

– Она не безумная! Она… она ищет чудо! А я…

– А ты это чудо ей устроил, ага, – перебил Петрович. – Молодец. Романтик! С последствиями для имиджа целого кладбища! Знаешь что, дружок? Завтра же позвоню на твою кафедру. Расскажу, чем их аспирант в свободное от науки время занимается. Как он историко-культурные памятники для любовной переписки использует. Думаешь, после этого тебя хоть к какой-нибудь диссертации допустят?

И вот тут, наконец, спокойствие слетело с Семена, точно маска. Лицо его побелело. В глазах мелькнул настоящий, животный страх человека, у которого выбивают из-под ног последнюю опору.

– Нет… вы не можете! Я же… это же… Да ну нет же!

– Могу, – холодно перебил Альберт Петрович, размышляя о сложившейся ситуации. – И сделаю. Либо тебе придется следовать моим правилам! Ни одного нового письма до конца этой недели. Сейчас же марш домой. Ясно?

Семен сжал сильнее кулаки, кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и выбежал из кабинета, задев плечом стеллаж.

Альберт Петрович оказался один. Ярость его схлынула, оставив после себя тяжелую горечь и какое-то щемящее понимание. Два дурака. Он и она. Один выдумывает призраков, чтобы доказать свою правоту и быть ближе к любимой. Другая – верит в призраков, потому что жаждет романтических подвигов и книжной любви. Вот уж парочка!.. Точно два магнита, что тянутся друг к другу. Что с ними делать? Цинично вырвать обоих из воображаемого мирка или же…

На часовом заводе каждая неполадка имела свою технологическую карту решения. Здесь, в его городке мертвых, проблема была живой, иррациональной. И что в «технологической карте»? Увольнение Семена? Запретить Веронике вход? Это лишь раздует скандал. Удалить интернет? Не в его компетенции, увы… Разумного ответа не было. Оставалась только тишина кабинета, далекий, тоскливый вой ветра и шелест обласканных светом луны деревьев.

Мысли его, спасаясь от беспомощности, поползли назад, в ту жизнь, что была еще до кладбища. Он закрыл глаза и откинулся в кресле, вспоминая. Главный инженер часового завода. Гул цехов, станки, запах машинного масла и металлической стружки. А ведь там он когда-то был даже счастлив. Пока его не задушила бюрократия. Бесконечные совещания, согласования, планы, корректировки планов, борьба за тендеры, показуха, бумаги, бумаги, бумаги… Целые дни, уходящие на битву с бестелесной бюрократией, в то время как реальные станки тихо старели и разваливались. Он чувствовал себя не инженером, а клерком в аду, где вместо огня полыхали костры из отчетов.

Одним днем, написав заявление «по собственному», он ушел. Сбежал в место… потише. Место, где коллеги по цеху уже не могут требовать чертежей, ибо лежат под мраморными плитами. Место, где итог работы такой наглядный, осязаемый и вечный: чистые дороги, подкрашенная ограда, ровно подстриженный газон. А чтобы самому не помереть от тоски идеального порядка, он с головой окунулся в «Некропольские игры». Это была отдушина, азарт, его способ доказать, что даже здесь, среди вечного покоя, можно быть лучшим. И ровно двенадцать лет подряд его кладбище было первым! А теперь…

Теперь он проиграл. И в довершение всего, на его территорию, как пародия на все усилия, вторглись эти двое со своей на удивление живучей трагикомедией. Они одним своим существованием высмеяли всю его систему. Внесли в нее «коэффициент поэзии» – иррациональный, не поддающийся расчету. Петрович открыл глаза и уставился в потолок, на ажурные тенета и их хозяина, которого он как-то не замечал раньше. Что же делать? С паутиной, парочкой, титулом, да вообще со всем этим…

Альберт резко выпрямился в кресле. Решение было принято. Безумное, циничное, отчаянное. Но решение! Завтра он вызовет Семена на разговор. И продиктует ему особые условия. А пока…

Он вздохнул, подошел к окну и посмотрел на свой некрополь. Месяц, яркий и холодный, перебивая оранжевый свет фонарей, мягко сиял на позолоте крестов, на полированном граните памятников, на колоколах храма. Все как всегда, но что-то чуть-чуть поменялось. В тишину между камней вползла новая, странная мелодия. И ему предстояло теперь дирижировать этим безрассудным оркестром из влюбленного дворника и мечтающей о той самой любви «мадам». Разумеется, ради порядка. И титула. И ради того, чтобы хоть в этом, последнем его царстве, все было «самым-самым».

Семен явился в кабинет смотрителя с видом приговоренного, идущего на эшафот. Лицо его было бледным, точно саван, глаза упорно смотрели куда-то вдаль. Он, казалось, уже смирился со всем: с увольнением, с позором на кафедре, с крахом своих безумных бархатно-мешочных надежд. Но Петрович не стал его томить.

– Вот мои условия, поэт. Твоя переписка с этой барышней, Вероникой, продолжится. И спешу тебя поздравить – она будет развиваться. Но отныне и впредь каждое твое письмо, каждый подарок проходит через меня. Я – цензор, редактор и художественный руководитель этой… эпистолярной оперы. Ты предоставляешь мне черновик. Я вношу правки. Ты переписываешь на своей старинной бумаге вензелями и монограммами, только потом подкладываешь. Ясно?

Семен поднял на него взгляд, в котором бушевали страх и недоверие.

– Правки? Какие правки? Вы… вы хотите диктовать, что я должен ей писать? В моих любовных признаниях?

– Ну, вообще-то, признаешься в любви не ты, а наш уважаемый Владимир Хутко-Зничка. А так, да, все верно, – холодно подтвердил Альберт Петрович. – Потому что твои романтичные вирши, Семен, при всем их историческом соответствии, несут в себе уж больно неуместный душевный изъян. Но ничего, вместе мы все подправим.

Он видел, как в глазах молодого человека идет борьба. Любовь, страх, амбиции, стыд… Все это клубилось в его взгляде. В конце концов, плечи Семена бессильно опустились. Он кивнул, не в силах выговорить и слова.

– Отлично, – сказал Альберт Петрович. – Жду к обеду первый черновик. А теперь свободен.

Дебютное «отредактированное» письмо было подброшено на следующий же день. Смотритель, совершая обход, издали наблюдал, как Вероника, найдя его, трепетно раскрывает конверт и приступает к чтению. Он ждал улыбки, легкого румянца, может быть, робкого вздоха. Вместо этого он увидел, как ее лицо постепенно застывает, бледнеет. Пальцы, державшие лист, задрожали. Она дочитала, опустила руки и… заплакала. Не истерично, а тихо, безнадежно, как плачут над невозвратимой потерей.

Альберт Петрович, почувствовав неожиданный укол чего-то, очень похожего на совесть, медленно приблизился.

– Вероника, добрый вечер. Что-то случилось? Опять… письмо?

Она кивнула, не поднимая головы, и вытерла щеку тыльной стороной ладони.

– Он… он так несчастен. Он пишет… что его сердце, и без того закованное в вечный лед, разбито. Что его творчество, его любовь – все это погребено под толщей времени и равнодушия. Он слышит наши голоса, но не может ответить. Он так одинок, что даже память о нем зарастает мхом и гадким бурьяном… – Голос ее сорвался. Она показала на окружающие заброшенные могилы. – Володя просит не цветов для себя. Он просит, чтобы здесь стало светло и чисто. Чтобы хоть здесь, среди мертвых, была какая-то красота и порядок. Это же… это же крик души, вы понимаете? Вы чувствуете?

Альберт Петрович понимал. Он понимал, что слушает результат своей собственной, циничной правки. И этот результат, облаченный в поэтическую форму, оказался не только убедительным, но и ранящим. Вот те на!

– Вероника, – осторожно начал он. – Вы же сами говорите – он мертв. Дух, призрак… Может, не стоит так принимать близко к сердцу слова из потустороннего мира?

Она резко подняла на него глаза. Хоть в них и стояли слезы, но горели они ясно.

– А почему нет? – спросила она с вызовом. – Почему нельзя верить в любовь, которая сильнее смерти? Нет-нет, я не сошла с ума, не думайте! – Она встала, сжимая в руке злополучное письмо. – Вы посмотрите вокруг! На живых! Разве они способны на такое? На безумные, прекрасные, самоотверженные поступки? На письма, написанные кровью сердца, а не отправленные в два клика в мессенджере? На рифму и метафору острого ума, а не вирши, состряпанные нейросетью? На подарки, в которые вложена душа, а не только деньги? На свидание, куда идут не потому что одиноко или пора создавать семью, а потому что не пойти – все равно что перестать дышать? Где эта любовь? Я ее не вижу. Она умерла. А здесь… здесь она еще жива. Пусть и в таком странном виде. Чудаковатом, мистическом. Сказочном. Но она – настоящая. Я это чувствую. Знаю.

Она замолчала, переводя дух. Альберт Петрович стоял, ощущая неловкость человека, нечаянно подсмотревшего чужую исповедь. Внутренне он усмехнулся: вот она, ирония. Он, заставивший писать о тоске и одиночестве, теперь слушает, как эта тоска отражается в живом сердце, и отражается даже убедительнее, чем в оригиналах Семена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Шуфлядка (бел.) – выдвижной ящик стола, комода или шкафа. Именно там белорусские авторы хранят свои рукописи до того, как они окажутся опубликованными. Примечание составителей.

2

В Беларуси выражение «сесть на коня» используется в значении «разозлиться, выйти из себя». Конечно, даже во время такого происшествия вы можете «быть на коне». Здесь и далее примечания автора.

3

Новинками в Минске принято называть психоневрологический диспансер в одноименном районе.

4

Песня из мюзикла по роману Гастона Леру «Призрак оперы», в котором герои ищут разгадку тайны призрака театра: существует ли призрак, а может, за ним прячется человек, или все вовсе является затейливым розыгрышем.