Не его уровень

Лана Фрейтаг

Не его уровень

Глава 1

На несколько секунд я исчезла.

Осталась только кожа. Жар под ребрами. Влажная прядь волос, прилипшая к щеке. Пульс между ног, такой сильный, будто там билось отдельное сердце. Воздух входил в легкие рвано, через приоткрытый рот, и я никак не могла вспомнить, что обычно в такие моменты нужно быть красивой.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, пока комната медленно возвращалась на место.

Золотистый свет у изголовья. Шелковая простыня липла к спине. Мягкая боль в пальцах от того, как сильно я сжала ткань. Внизу живота еще расходились теплые волны, ленивые и тяжелые, как после слишком сладкого вина.

Редко получалось по-настоящему.

Тело можно было научить почти всему: двигаться нежнее, дышать глубже, смотреть мягче, улыбаться так, будто ты не продаешь желание, а даришь его лично. Но удовольствие оставалось упрямым. Оно не приходило по расписанию, не подчинялось свету, музыке и просьбам быть “еще чуть-чуть нежнее, Мия”.

Я моргнула, повернула голову и увидела, как по экрану летят сообщения.

«Бля, это было по-настоящему».

«Мия, я на тебе женюсь».

«Еще. Пожалуйста, еще».

«Сколько?»

«Ты просто нереальная».

Камера горела маленькой красной точкой.

Вот тогда я вспомнила, где нахожусь.

Я медленно улыбнулась в объектив. Сначала дала им пару секунд тишины, чтобы каждый из них успел решить, что видел что-то настоящее. Мужчины обожали верить, что именно в их присутствии женщина теряет контроль.

— На сегодня все, мальчики, — сказала я хрипловато и провела пальцами по ключице, туда, где кожа еще была горячей. — Хорошие девочки тоже должны отдыхать.

Чат взорвался.

Донаты посыпались один за другим, будто они боялись, что я правда исчезну. Кто-то просил остаться. Кто-то писал мое имя капсом. Кто-то предлагал сумму, за которую я могла бы еще десять минут делать вид, что его желание имеет ко мне отношение.

Я потянулась к ноутбуку и завершила трансляцию.

Экран погас.

И вместе с ним исчезла Мия.

Комната сразу стала тихой. Спальня снова превратилась просто в спальню. Дорогую, идеально выставленную под кадр, но пустую. Кремовые стены, низкая кровать, огромное зеркало с теплой подсветкой, тяжелые шторы цвета шампанского. Все было выбрано так, чтобы в объективе казаться мягким, богатым и немного неприличным.

Даже я.

Я села, подтянула к груди простыню и посмотрела на свои колени. На коже еще оставались розовые следы от света и движения. На запястье отпечаталась тонкая цепочка браслета. Губы липли от блеска, волосы падали на плечи растрепанными волнами, но теперь это уже никому не продавалось.

Мама всегда говорила мне, что я должна быть сильной.

И она была самой сильной женщиной из всех, кого я знала. Она сбежала от моего отца, когда мне было три, увезла меня через океан и начала все с нуля. Почти без английского, без семьи, без денег, которые можно было назвать настоящими деньгами.

Через несколько лет у нее был свой риэлторский бизнес, белый внедорожник, клиенты с домами у океана и привычка говорить по телефону так, будто весь мир обязан был подстроиться под ее график.

Она пахла кофе, дорогим кремом для рук и свободой. Мы вместе смотрели кино по вечерам, ездили за мороженым, мерили платья в огромных торговых центрах.

Я думала, так будет всегда.

Потом ей позвонили из офиса. Она села за руль. Дорога была мокрой, грузовик слишком тяжелым, а жизнь, как оказалось, не обязана предупреждать заранее.

Мне было двенадцать.

Бизнес оказался не таким крепким, как мамина уверенность. Кредиты, долги, партнерские обязательства, страховка, которая закрывала не все. Дом продали быстро. Машину тоже. Украшения исчезли в чужих ладонях, пока я еще пыталась запомнить, какие из них мама обещала однажды отдать мне.

От мамы осталась коробка фотографий, несколько платьев в чехлах и привычка делать вид, что я справляюсь.

Первая приемная семья была нормальной, но от этого почему-то не становилось легче.

Никто не бил меня, не морил голодом, не запирал в комнате. Мне покупали куртки, водили к стоматологу, спрашивали, хочу ли я хлопья или тосты. Просто я больше не была чьей-то дочерью. Я была девочкой, которой выделили место.

Потом была другая семья. Потом третья. Новая школа, новая кухня, новая женщина, которая старалась быть доброй и не понимала, почему я не ем овсянку с корицей. Мама варила такую по воскресеньям. Я ни разу не объяснила.

Я быстро поняла: сиротам нельзя быть слишком требовательными. Я говорила спасибо так часто, что к шестнадцати почти поверила: хотеть большего стыдно.

Сейчас у меня было больше. Только стыд почему-то никуда не делся.

Квартира с панорамными окнами. Ванная из черного камня. Гардеробная, где одно платье стоило дороже всей мебели в комнате, которую мне однажды выделили “на время”. Шелковое белье. Хороший кофе. Деньги на счетах. Мужчины, которые называли меня богиней, хотя еще десять минут назад не знали моего настоящего имени.

По паспорту я Мария Соколова.

Дочь русской эмигрантки. Сирота. Девочка, которая в двенадцать лет научилась складывать жизнь в мусорные пакеты и не привязываться к чужим комнатам.

Мария никому не была нужна.

А Мию сейчас хотят все.

Я взяла телефон, увидела сотни новых сообщений и бросила обратно. Потом все равно поднялась, накинула шелковый халат и пошла на кухню.

Черный кофе был моей самой честной привычкой. Без молока, сиропов и красивой пенки для сторис. Просто горечь в огромной чашке.

Пока машина шипела и наполняла кухню запахом, я стояла босиком на холодном полу и смотрела в темное окно. В отражении была девушка с мягкими волнистыми волосами, полными губами и телом, на которое мужчины тратили деньги охотнее, чем на психотерапию. Она выглядела так, будто контролирует все.

Я знала, как убедительно может выглядеть ложь.

Вернувшись в спальню, я села на кровать с ногами, взяла чашку обеими руками и открыла личные сообщения.

После истории с одним голливудским козлом мой директ стал похож на закрытый клуб для мужчин, которые публично говорили о семейных ценностях, благотворительности и уважении к женщинам.

Актер был женат, между прочим. Конечно, был. Такие почти всегда были женаты, помолвлены, “в сложном периоде” или “давно живут отдельно, просто пресса не знает”. Он писал мне в три ночи, называл опасной, обещал ужин на вилле, а потом заблокировал, когда его жена выложила семейные фото с пляжа.

Пара рэперов попроще хотя бы не строили из себя святых. Они светили меня в сторис, и это дало мне больше подписчиков, чем месяц рекламы. Один политик писал так осторожно, будто каждое сообщение уже читали его юристы. Музыканты звали на закрытые вечеринки. Модели присылали сердечки. Спортсмены начинали с “ты не такая, как все” и через пять сообщений просили фото, которое не выкладывают в общую ленту.

Я листала сообщения лениво, еще не до конца вернувшись в тело после стрима.

Ничего интересного. Те же предложения. Те же скучные комплименты, которые я слышала сотни раз. Те же мужчины, которые хотели почувствовать себя исключением, не предлагая ничего исключительного.

В сообщениях мелькнула синяя галочка.

Я даже не сразу поняла, почему остановилась. Просто палец замер над экраном, а внутри неприятно кольнуло что-то старое, почти забытое.

На фото он был в черной бейсболке и простой белой майке. Лицо наполовину в тени, плечи шире, чем я помнила, взгляд спокойный, уверенный.

Алекс Зорин.

В шапке стояло сухо и просто: команда, восьмой номер, защитник, колледж, почта менеджера. Сотни тысяч подписчиков. Фото с площадки. Видео, где он забивает сверху, а зал поднимается на ноги.

Алекс Зорин.

Мальчик, в которого была влюблена вся школа. Ну и я, конечно же в первых рядах. В школе он был Алексом для всех.

Для меня иногда Сашей.

Не вслух, конечно. Я не была настолько смелой. Просто когда слышала, как его мама забирает его после игры и говорит: “Саша, куртку надень”, у меня внутри почему-то становилось теплее.

Наверное, только из-за этого мы вообще перекинулись в школе парой фраз. Две русские фамилии в списках, две мамы с акцентом, два человека, которые знали, что такое отвечать дома на одном языке, а в школе на другом.

Он был не просто красивым. Красивых мальчиков хватало. Алекс был таким, рядом с которым люди сами начинали светиться ярче, лишь бы он заметил. Учителя улыбались ему дольше. Парни хотели играть с ним в одной команде. Девочки поправляли волосы, когда он заходил в столовую. Он был из тех парней, которых ненавидишь за то, что они даже не замечают, как легко им все дается. И за то, что всё равно не можешь отвести взгляд.

Он играл в баскетбол так, будто пол в спортзале принадлежал ему по праву рождения.

Высокий, быстрый, спокойный. Уже в школе про него говорили, что у парня большое будущее. У него будущее было как прожектор над площадкой. Видимое всем.

Плохого парня можно было бы пережить.

Алекс был хуже. Он был хорошим.

У меня в то время была очередная приемная семья, куртка с распродажи и привычка заранее извиняться, если занимала слишком много места.

Я была тихой. Правильной. Слишком благодарной.

И до безумия влюбленной.

Я писала его имя на полях тетрадей, а потом зачеркивала так сильно, что рвала бумагу. Перед сном шептала глупые фразы, найденные на подростковых форумах, потому что тогда еще верила: если повторять желание достаточно долго, вселенная услышит.

Алекс Зорин замечает меня.Алекс Зорин выбирает меня.Алекс Зорин любит меня.

Вселенная не услышала.

Алекс был со мной вежлив, и этим все только портил. Как-то раз поднял мой учебник, который я, кажется, нарочно уронила ему под ноги. Однажды придержал дверь. Однажды спросил “ты в порядке?”, когда я плакала в коридоре после звонка от соцработника.

Я потом неделю жила на этом “ты в порядке?”.

Потом он уехал в колледж. Я сменила школу. Жизнь сделала со мной то, что делает со всеми девочками, которые слишком долго мечтают о признании: сначала отучила надеяться, потом научила продавать надежду другим.

Лос-Анджелес Рейвенс.

Я видела новости. Через несколько дней Алекс начинал сезон в составе одной из самых обсуждаемых команд лиги. Новый контракт, большие ожидания, лицо франшизы. Спортивные медиа обожали такие слова. Лицо франшизы. Будущее команды.

И это будущее команды написало мне в личные сообщения.

Маша Соколова, ты ли это?

Я смотрела на экран и почему-то не могла сразу улыбнуться.

Маша Соколова. Так меня не называл почти никто.

Не знаю, помнишь ли ты меня. Westbrook High. Я Алекс.

Я тихо рассмеялась. Помню ли я.

Я помнила его мокрые волосы после игры. Помнила белую форму с номером двенадцать. Помнила, как он смеялся, запрокидывая голову, а у меня от этого становилось жарко под школьной кофтой. Помнила, как однажды он сел рядом со мной на скамейку, потому что больше не было места, и я весь следующий урок не понимала, что написано в учебнике.

Я в городе перед стартом сезона. Увидел твой профиль и не поверил. Буду рад увидеться, если ты не против.

Он не писал грязно. Не делал вид, что мы чужие люди, которым нужно сразу перескочить через все лишнее. В его сообщениях было что-то почти нормальное.

Почти.

И, может быть, именно поэтому у меня внутри проснулась не Мия.

А Маша.

Та самая девочка с зачерканным именем на полях тетради. Та, которая слишком долго верила, что если однажды Алекс Зорин посмотрит на нее по-настоящему, все плохое с ней окажется временным.

Я сделала глоток кофе. Он обжег язык, но я не сразу почувствовала боль.

Взрослая часть меня знала, что можно ждать от таких парней. Взрослая часть меня видела достаточно отелей, черных машин, закрытых лифтов и утренних блокировок, чтобы не строить сказку из нескольких вежливых сообщений.

Но где-то глубже, под дорогим бельем, под кожей, под именем Мия, все еще жила девочка, которая хотела не просто быть желанной. Она хотела, чтобы ее узнали.

Я снова открыла его сторис. На последней был темный фон, золотые буквы и отметка отеля. Я могла попасть туда без его приглашения.

Я не ответила.

Поставила чашку на тумбу, поднялась и пошла в гардеробную. Свет включился мягко, по движению, открывая ряды платьев, шелка, кожи, тонких бретелей и тканей, которые существовали на границе между “дорого” и “нельзя”.

Я провела пальцами по черному платью, потом по серебряному, потом остановилась на красном. Оно было слишком смелым для случайной встречи и идеально подходящим для встречи, о которой я мечтала восемь лет назад.

В зеркале на меня смотрела Мия. Но внутри у нее, глупо и почти больно, билось детское Машино сердце.

Завтра я увижу Алекса Зорина.