Короткометражка

— Вы Тёму тоже обрабатывали?

— А как же. Тёма — мой постоянный клиент. Он приходит раз в месяц на поддерживающую терапию. Без неё его кожа тоже, знаете, бунтует. Просто бунтует тихо, внутри. А ваша — громко.

Владик переключился на подбородок. Коля лежал с закрытыми глазами и думал о теории струн. Он представлял, что его прыщи — это калибровочные бозоны, которые отвечают за взаимодействие его лица с окружающей средой. Взаимодействие, прямо скажем, было слабым. Как слабое ядерное. Только ядерное хоть как-то склеивает кварки, а его лицо никого не склеивало, только отталкивало.

— А вы не жалеете, что ушли из науки? — спросил он.

Владик замер. Пауза затянулась на целых пять секунд — в мире, где всё происходит быстро, это вечность.

— Жалею, — наконец сказал он тихо. — Иногда. Когда вижу молодых аспирантов, которые корпят над формулами. Но потом я смотрю на их лица. У них такие же прыщи, как у вас, Николай. И они не могут позволить себе мой крем. Потому что мой крем стоит половины их стипендии. А я могу. И это, знаете, такая ирония. Лечить тех, кто не смог стать тобой.

— Глубоко, — сказал Коля.

— Не умничайте. А теперь поверните голову налево.

Коля повернулся. Владик принялся за правую щеку, комментируя каждый прыщ:

— А вот этот красавец — созревший. Мы его сейчас аккуратно, пинцетом. Не дёргайтесь. Это как в математике: чтобы решить задачу, иногда нужно убрать лишнее.

Пинцет щипнул, Коля пискнул.

— Терпите. Вы же мужчина. Или вы уже не уверены?

— Я уверен, — буркнул Коля.

— Вот и славно. Мужчины с чистой кожей нравятся женщинам на тридцать процентов больше. Это статистика. Я проводил исследование.

— На себе?

— На клиентах. Вы будете следующей точкой данных.

Процедура продолжалась ещё полчаса. Владик нанёс маску — холодную, вязкую, пахнущую огурцом и почему-то бензином — и оставил Колю одного под лампой. Музыка сменилась на что-то джазовое. Коля почти задремал.

Ему приснилось, что он идёт по набережной Невы, и у него нет прыщей. Он в красивой куртке, без очков (но видит всё идеально, как во сне). Навстречу идёт девушка. Не та, из потока. Другая. В пуховике, с книгой. Она улыбается ему и говорит: «Привет, Коля. Давно тебя не было видно». А он отвечает: «Я был здесь. Всё время здесь. Просто вы не замечали».

И тут будильник на телефоне заиграл «В пещере горного короля». Коля проснулся. Маска уже застыла коркой, и когда он улыбнулся, она треснула.

— Отлично, — Владик помог снять маску, протёр лицо тоником. — Смотрите.

Коля сел, подошёл к зеркалу. Кожа была... чище. Не идеально, но заметно. Прыщи уменьшились до размеров маленьких холмиков, а не вулканов. Краснота спала. Он даже почти понравился себе.

— Ну как? — спросил Владик, стоя за спиной.

— Вроде... ничего, — осторожно сказал Коля.

— «Ничего» — это комплимент из ваших уст. Я запоминаю. Приходите через неделю. И не забывайте увлажнять кожу утром и вечером. Крем я дал Тёме.

— Спасибо.

Коля оделся, поправил очки (изолента блеснула в свете ламп) и вышел в приёмную.

Тёма и Лисса о чём-то оживлённо спорили. Лисса утверждала, что «Эдик — мудак, но талантливый мудак», а Тёма возражал: «Мудак он и в Африке мудак». Увидев Колю, они замолчали.

— Ну, — сказал Тёма. — Покажи.

Коля пожал плечами.

— Да ничего особенного. Просто лицо.

— Просто лицо, — эхом повторила Лисса. — Тёма, глянь. Он стал похож на человека. Ещё два сеанса — и он будет краш.

— Я не хочу быть крашем, — напомнил Коля. — Я хочу быть...

— Кем? — спросил Тёма.

Коля задумался. Хотел сказать «собой», но понял, что звучит пафосно. Хотел сказать «счастливым», но это ещё более пафосно. Поэтому сказал:

— Я хочу, чтобы меня не боялись.

— Тебя не боялись, — усмехнулась Лисса. — Тебя жалели. Это хуже.

Они вышли на улицу. Дождь, наконец, пошёл — настоящий, осенний, хотя на дворе был май. Коля поднял воротник свитера (бабушкин свитер пах дождём и теплом) и подумал: «А ведь они правы. Меня жалеют. Даже я себя жалею. Пора перестать».

— Тёма, — сказал он. — А что дальше?

— Дальше — причёска. Завтра в одиннадцать у Эдика.

— Это тот Эдик, который мудак?

— Тот самый, — кивнула Лисса. — Но стрижёт он божественно. Иди, не бойся.

— Я не боюсь.

— Ты боишься всего, — констатировал Тёма. — Но это нормально. Смелость — это не отсутствие страха. Это умение идти, когда страшно. Я вычитал в умной книжке.

— В какой?

— Не помню. Может, в «Алхимике». Или в Max.

Они засмеялись, и Коля вдруг почувствовал, что смеётся вместе с ними. Не над собой. А просто так — оттого, что дождь, друзья, и кожа больше не горит.

А на другой стороне улицы, под козырьком магазина «Пятёрочка», стояла девушка в пуховике. Она смотрела на троих — на высокого яркого парня, на длинноногую девушку и на худого в сером свитере. Смотрела и улыбалась уголками губ.

— Интересно, — сказала она себе, — куда это они его тащат?

Она поправила лямку рюкзака и пошла дальше развозить суши. А Коля, конечно, не заметил. Потому что был занят тем, что учился не бояться.

Глава 4. Искусственный загар и морковная диета

Конец мая. Петербург, Василеостровский район, квартира Стекловых. Восемь часов утра, но солнца нет и не предвидится — вместо него за окном висит белесая пелена, похожая на простыню, которую забыли снять после стирки. Вторую неделю дожди идут через день, и город напоминает аквариум, где люди — рыбки, которые привыкли дышать влагой. На подоконнике у Коли стоит банка с проросшей морковью — бабушка сказала, что «полезно для глаз», но Коля подозревает, что она просто хочет превратить его комнату в огород.

— Ещё морковки, — сказала Варвара Сергеевна, ставя перед Колей тарелку с натёртой морковью, сдобренной сметаной.

— Бабуль, я уже третью порцию сегодня ем, — простонал Коля, разглядывая себя в зеркало телефона. Кожа после второго визита к Владику стала чище — прыщи отступили, оставив после себя только бледные розовые пятна, похожие на следы от ожогов. Но чистота не радовала. Коля был бледен. Не просто белокож, а бледен, как клавиши пианино, как простыня в больнице, как лицо человека, который не видел солнца последние три года.

— Ешь, — бабушка была непреклонна. — Витамин А для кожи. И вообще, вон ты какой бледный. Позорище. В моё время молодые люди загорали на пляжах, а не сидели перед этими вашими... транзисторами.

— Я не перед транзисторами, я с транзисторами.

— Одно и то же.

В дверь позвонили. Коля пошёл открывать, на ходу дожёвывая морковку. На пороге стоял Тёма — в солнечных очках (хотя солнца не было), с термокружкой и с огромным пакетом.

— Привет, брат. Готов к сегодняшнему испытанию?

— К какому? — насторожился Коля.

— Загар. Искусственный. Пошли в солярий.

У Коли отвисла челюсть. Морковка выпала изо рта и покатилась по полу.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Лисса посоветовала. Говорит, загар скрывает мелкие несовершенства и придаёт уверенности. Плюс это быстро. Десять минут — и ты как с Мальдив.

— Тёма, я боюсь соляриев. Там рак кожи. Я читал.

— Ты везде читаешь, где написано, что умирать страшно. Десять минут, Коля. Минимальная доза. Давай, одевайся.

Коля с тоской посмотрел на бабушку, ища поддержки. Но Варвара Сергеевна, которая стояла в дверях кухни с полотенцем, неожиданно кивнула:

— Сходи, Николай. А то вид у тебя, как у привидения. И надень нормальные носки, а не эти с оленями.

— У меня только с оленями и чёрные.

— Надень чёрные.

Солярий назывался «Малибу» и находился в подвале фитнес-клуба «Олимп» на Среднем проспекте. Когда они спустились по лестнице, Коля почувствовал запах хлорки, пота и чего-то сладковато-химического — запах искусственного пляжа. В приёмной сидела администратор, девушка с идеальным загаром и татуировкой дракона на плече.

— На двоих? — спросила она, даже не поднимая головы от телефона.

— На одного, — Тёма подтолкнул Колю вперёд. — Ему. Самый слабый режим. Шесть минут.

— Шесть — детский режим, — фыркнула администратор. — Но как скажете. 350 рублей. Крем для загара есть свой?

— Нет, — пискнул Коля.

— Возьмите у нас. 500 рублей. Не хотите — загорите полосками.

Коля купил крем. И бахилы. И шапочку одноразовую, которая делала его похожим на пациента психбольницы. Когда он зашёл в кабинку, его охватила паника. Капсула была похожа на космический корабль — пластик, лампы, вентиляция. Он стоял в одних плавках (Тёма настоял, сказав, что «в трусах неправильно, будут белые полосы») и трясся.

— Начинаем! — донёсся из динамика голос администратора.

Лампы зажглись. Коля лёг на пластиковую поверхность, закрыл глаза и почувствовал тепло. Сначала приятное. Потом не очень. Потом ему показалось, что его жарят на сковородке, как котлету.

— Сколько прошло? — крикнул он.

— Две минуты, — ответил динамик.

— Две? Мне кажется, два часа.

— Потерпите.

Коля лежал и думал о смысле жизни. О том, зачем он это делает. Ради кого? Ради девушек, которые раньше не замечали его? Ради Тёмы, который пытается сделать из него свою копию? Ради себя? Себя он, честно говоря, не узнавал. За последние две недели он стал меньше сутулиться (Владик сказал, что правильная осанка улучшает лимфоток), почистил кожу, начал есть морковку. А внутри оставался всё тем же — Колей, который боится громких звуков и любит паять по ночам.

— Время вышло! — голос администратора прозвучал как приговор.

Лампы погасли. Коля открыл глаза, сел и посмотрел на свою руку. Она была... розовой. Не загорелой, нет. Розовой, как варёная креветка.

Он быстро оделся и выбежал из кабинки. Тёма ждал в приёмной, листая ленту.

— Ну как? — спросил он, поднимая голову. И замер. — Коля... ты...

— Что?

— Ты оранжевый.

— Как оранжевый? Я же всего шесть минут!

— Иди посмотри.

Коля подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него чужими глазами. Лицо — морковно-оранжевое, с розовым отливом. Шея — такая же. Руки — тоже. И даже уши.

— Я похож на апельсин, — прошептал он.

— На китайского депутата, — поправил Тёма, сдерживая смех. — Или на хурму. Или на...

— Замолчи.

Администратор за стойкой прыснула в кулак.

— Это с непривычки, — сказала она. — Через пару часов сойдёт. Немного.