БАШНЯ ТРЕХ ГОЛОВ

Виктория Шевнина

БАШНЯ ТРЕХ ГОЛОВ

Глава 1. Три головы надстолицей

Ночью столица не спала — она притворялась, что спит.

В высоких деревянных теремах гасили огни не ради покоя, а потому что так велел Устав Теней: после третьего колокола нельзя было держать свет без особого разрешения. Человеку, который не замышляет ничего дурного, темнота не мешает.

По притихшим улицам ходили дозорные, медленно, без фонарей, сторонясь лунного света. Их лица никто не помнил, но не оттого, что они были скрыты, а потому что помнить было небезопасно.

Город сидел во мраке, но продолжал жить. Тихо, упрямо, минуя запреты.

За тонкими стенами теремов был слышен детский смех. Где-то плакала женщина. Скрипели ставни. В кабаках, спрятанных в подвальных этажах, пили дешевое пиво и шепотом пересказывали старые сказки, где герои побеждали не мечом, а памятью.

Над улицами висел запах углистой гари, мокрой земли и речной гнили.

Столица была огромной, настолько, что человек в ней давно потерял всякую цену, а горожане скользили мимо, не замечая друг друга. Узкие улицы спускались к шумному торгу, от него к замшелым пристаням, а те обрывались у черной реки, над которой круглый год стоял густой, пахнущий тиной, туман.

В окнах бревенчатых домов, застыли тусклые серые силуэты. На прилавки закрытых лавок ложился пепел, припорошив выставленные напоказ блеклые ткани. Здесь все слишком быстро теряло краски. Даже мечты.

В самом центре столицы, там, где река делала петлю и будто сама себя обвивала, стояла Башня Трех Голов.

Она возвышалась над городом черной громадой, и никто не помнил, как она возникла. Казалось, ее не строили вовсе. Сначала она появилась как черный камень в земле, потом как трещина в небе, затем — стала привычкой. Теперь же была сердцем власти.

Говорили, что в башне живет Змей, но это было слишком просто. Змей не жил, он управлял дыханием страны. И у него было три головы.

Первая голова говорила о порядке, вторая сеяла страх, а третья хранила память. И никто не знал, какая из голов главная: утром они менялись местами.

В ту ночь в Башню вызвали писаря. Не по имени, имена в таких вызовах не использовались. Только роль. Государство намеренно лишало лица и голоса, нет имени, нет и прав.

Мирон стоял у подножия Башни. Снег под его сапогами превратился в серую кашу от въевшейся золы, копоти и уличной грязи.

Он не помнил, как дошел, ноги сами несли его по знакомым закоулкам. В памяти отчетливо застрял давешний ужин, накрытый сестрой, на редкость тихий, почти без слов. Словно чувствуя, что ночью придет вызов.

Прижимая к груди кожаную сумку с печатями, Мирон задумался, что большинство указов Башни проходило через его руки. Иногда ему казалось, что Башня штампует запреты быстрее, чем кузнецы — гвозди.

Башня возвышалась над городом так, будто не принадлежала земле. Она скорее опиралась на нее по привычке, чем по необходимости.

Рядом с кованными железными воротами, сидел юродивый. Он всегда там был, как будто Башня и он были связаны одной невыносимой шуткой. Стража давно перестала его гнать, здесь безумцев не боялись.

Юродивый посмотрел снизу вверх.

— Писарь, — хрипло сказал он. — Давненько тебя не было, я уж думал, чернила твои высохли.

Мирон поморщился.

— Ты бы поменьше болтал. Пока языка не лишился.

Юродивый улыбнулся.

Во рту у него не осталось зубов. Усы и борода были белы, как пепел. Вместо одежды — лохмотья...

— А я не болтаю. Я вспоминаю.

Мирон сделал шаг, намереваясь пройти мимо юродивого и поскорее миновать ворота, но старик тихо добавил:

— Сегодня говорит Память.

Мирон замер.

— Что?

Юродивый наклонился ближе. От него несло дымом и чем-то затхлым, как пахнет сырая земля в свежей могиле.

— Сегодня головы боятся.

Внутри Башни не было лестниц. Только каменный переход, который казался длиннее, чем сам город. Стены были покрыты письменами, не словами, а исправлениями. Будто кто-то переписывал одну и ту же историю тысячи раз, стараясь уничтожить ее первоначальный смысл.

Мирон попытался сосчитать, сколько же лет он провел в этих стенах. Сначала школа, где суровый мастер за каждую кляксу бил розгами по пальцам. Потом служба, которой он когда-то гордился до дрожи. Но годы шли, и гордость уступила место глухому, слепому подчинению. Смирение стало его броней.

Нижний Архив встретил его запахом воска, ладана и едкими, кислыми чернилами. Здесь хранилась память государства. Именно здесь решалось: что произошло, а чего никогда не существовало. Сотни писарей сидели за длинными дубовыми столами. Все писали одно и то же. И никто не помнил, как было на самом деле.

У самого дальнего стола, где тени сгущались особенно сильно сидел Савва, старший летописец. Когда-то Мирон считал, что Савва знает все тайны мира. Теперь он видел то, что эти знания не дар, а проклятье.

Старик выглядел страшно изможденным. Сутулый, с руками, потемневшими от чернил, с глазами, в которых давно не было сна. Высохшая фигура, была похожа на жуткую статую, вырезанную из того же дуба, что и его стул. Перед ним лежала древняя книга в кожаном переплете, одна из тех, что Мирон сотнями таскал из хранилищ.

— Опоздал, — тихо сказал Савва, не поднимая головы.

— Колокол ударил раньше.

— Колокола теперь всегда бьют раньше, чем нужно.

Мирон сел напротив.

Савва перевернул страницу и отложил в сторону книгу.

На миг Мирон увидел текст. На желтоватом хрупком пергаменте были аккуратные ровные столбцы государственных указов.

— Ел сегодня?

— Алена кашу дала.

— Разве это еда, одно наказание. Вид у тебя, как у дохлой рыбы.

— Спасибо, дед.

— Не за что.

Мирон подумал, что половину своей жизни провел напротив этого стола. Несколько минут в полумраке Архива слышно было только ровный, монотонный скрип гусиных перьев.

Потом Савва тихо, сквозь зубы выругался.

— Опять перекраивают северные списки.

— И что с того? — Мирон даже не поднял головы.

— В прошлых списказ значилось три мятежника. Теперь приказные вывели уже семь.

— Значит, сыщики нашли остальных в лесах.

Савва презрительно фыркнул, и от его бороды полыхнуло печной гарью.

— Или тиунам понадобилось их найти. Чтобы оправдать новые казни.

Мирон не выдержал и резко оборвал старика.

— Опять ты за свое, Савва?

— А ты опять делаешь вид, будто все правильно и богоугодно.

— Потому что иначе здесь все развалится, — жестко отрезал Мирон, крепко сжимая пальцы в кулак. — И город, и земля наша захлебнутся в крови.

— Раньше как-то стояло. И без этих черных указов Башни.

— Раньше люди жрали друг друга в голодные зимы, — напомнил Мирон, и голос его опустился до шепота.

— Люди всегда жрут друг друга зимой, парень. Башня просто научилась делать это аккуратнее. Послушными чужими руками.

Мирон поморщился, чувствуя, как внутри ворохнулся ледяной ком.

Он не любил такие разговоры. Они царапали душу, точно осколок ржавого железа.

Последние годы Савва становился все хуже. Раньше старик, как и все книжники, ругался только на лютую стужу, нерадивых учеников, да непомерные цены на ветошь и чернильное сусло. Теперь все чаще — на само государство. И, что пугало сильнее всего, говорил он эти опасные, пахнущие плахой вещи слишком спокойно.

— Ты бы потише, дед, — пробормотал Мирон, оглянувшись на дальние столы.

— А я не боюсь, устал

Мирон наклонился через стол ближе.

— Савва. Ты сам меня учил, когда я еще малым бегал: порядок всегда важнее человека.

Старик какое-то время, не моргая, смотрел на него своими мутными, слезящимися глазами, а потом неожиданно усмехнулся. Усталой, горькой, почти жалкой улыбкой, от которой у Мирона защемило в груди.

— Да. Учил, — едва слышно выдохнул летописец. — Помню.

Он подтянул к себе книгу, и его узловатые пальцы привычно утонули в чернильной саже.

— Только тогда я был сильно моложе. И куда глупее.

В этот момент почти беззвучно у стола выросла фигура в черном. Без плоти, без знаков, без лица. Таких называли Безликими. Они забирали людей так тихо, будто человек просто переставал существовать. Стражник положил на стол свиток с черной печатью.

Вызов. Наверх. К Головам.

Даже Савва побледнел. Он смотрел на печать так, будто видел приговор.

— Не ходил бы ты сегодня наверх, парень. — Тихо сказал он.

Мирон нервно усмехнулся.

— У меня есть выбор? Назови мне хоть одного, кто отказал Безликим и дожил до рассвета.

Савва наклонился ближе.

— Слушай меня внимательно, сынок. Если Головы начинают говорить о памяти – значит, они чего-то испугались.

Где-то наверху ударил колокол. От него дрогнули стены Нижнего Архива. Сотни писарей за длинными столами одновременно, словно связанные одной нитью, подняли головы и тут же синхронно опустили их обратно. Никто не хотел смотреть вверх слишком долго.

Мирон взял свиток. Руки у него были ледяными, в голову пришла мысль: если Башня прикажет ему переписать собственную мать, он сможет? И ответ пришел слишком быстро. Да. Потому что именно так здесь и выживали. Эта безмолвная покорность испугала его сильнее, чем вызов наверх.

Глава2. О неправильных снах

Зал Трех Голов оказался тихим.

Слишком тихим для места, где принимаются решения о войнах, голоде и смерти. В центре зала стоял стол без единого угла, не круглый, а живой, будто вырос из каменных плит пола. А над ним неподвижно застыли три силуэта.

— Подойди, —сказала первая голова.

Ее голос прозвучал жутко и ровно, словно ледяной сквозняк. Мирон сделал несколько шагов вперед, чувствуя, как ноги наливаются свинцом.

— Слушай и записывай, — велел Порядок.

— Я всегда записываю, — сдерживая дыхание, ответил он.

— Записывать может любой дурак, — вмешалась вторая голова и в ее голосе послышался змеиный шелест. — Твое перо решает, чему быть.

Мирон почувствовал, как во рту стало горько и сухо.

Третья голова молчала. Но именно от ее неподвижной тени, исходило ощущение, что в Башне затеяли нечто такое, перед чем меркли все прежние запреты, а былые казни казались почти милостью.

— В дальних провинциях начались слухи, — ровно выдал Порядок. — Люди снова начали задавать вопросы, вспоминать то, чего не было.

— Вопросы — это болезнь, — отрезал Страх. — Их нужно лечить.

— Или направлять, — впервые сказала Память.

И от этого слова даже тени на стене вздрогнули.

Мирон устремил взор на чистый свиток. Он знал правило: если свиток заполняется слишком быстро, значит кто-то скоро исчезнет.

— Запиши указ, — приказал Порядок.

Мирон взял перо и обмакнул в чернильное сусло. Рука дрожала.

— О запрете неправильных снов.

Он оцепенел, на лбу проступил ледяной пот.

— Простите снов?

— Да, — спокойно ответил Страх. — Люди начали видеть сны, которые не утверждены.

— Это хаос, — добавила Порядок. — А хаос — это худший враг порядка.

Мирон медленно провел первую чернильную линию на свитке. Пальцы сводило судорогой. Впервые за много лет он не различить, шутка это или безумие. Внутренний голос кричал, требуя бросить перо и бежать, но рука продолжала послушно сжимать дерево.

— А если человек увидит не тот сон случайно? — тихо спросил он.

В зале повисла пауза. Мертвая тишина.

— Тогда, — ровно произнес Порядок, — он пересмотрит свое прошлое.

— Или исчезнет из него, — добавила Страх.

— Или станет полезным, — завершила Память.

«Не верь тому, что услышишь первым», — зазвучала в голове последняя заповедь Саввы. — «Они забирают сны, чтобы люди забыли, кем они были до Башни. Полезный человек — это человек без памяти».

Мирон не заметил, как продолжил писать. Рука двигалась сама. Слова ложились аккуратно, как будто всегда там были. И только когда указ был почти закончен, он понял: самое страшное в Башне Трех Голов было не то, что она решала судьбы. А то, что она всегда звучала безупречно.

Когда Мирон вышел из Зала Трех Голов, ему показалось, что воздух снаружи стал тяжелее. Будто Башня что-то ядовитое выдохнула вслед. Все пространство было пустым. Только далеко впереди, у самого спуска, мерцал желтый свет масляных ламп. Стены все так же покрывали бесконечные исправления: зачеркнутые даты, переписанные имена, уничтоженные жизни.

Мирон шел быстро. Он стремился уйти из Башни раньше, чем услышанное начнет казаться нормальным.

О запрете неправильных снов. Он повторял указ про себя снова и снова, шаг за шагом. И с каждым разом слова звучали все менее безумно. То, как его собственный разум покорно подчинялся Башне, пугало его сильнее, чем сам указ.

В Нижнем Архиве писари продолжали сидеть молча, низко склонив головы над свитками, казалось, даже перья сегодня скрипели тише. Савва все еще был за своим столом. Старик будто ждал его.

— Ну? — тихо спросил он.

Мирон вытер потные ладони о штаны. Руки его дрожали, в горле стоял ком, а в голове беспорядочно метались мысли.

— Они выпускают указ о снах.

Савва закрыл глаза. Он не удивился, только медленно кивнул, словно получил весть о давно предрешенной беде.

— Значит, началось.

— Что началось?

Старик томительно молчал, потом наклонился ближе.

— Ты знаешь, мальчик мой, почему Башня так боится песен?

— Потому что песни разносят слухи, — хмуро ответил Мирон, вспоминая слова наставников.

— Нет. Потому что люди помнят их даже после смерти певцов.

— Сны — то же самое.

Мирон нахмурился.

— Это просто сны. Пустой туман, который исчезает к утру. Как можно запретить то, что неподвластно человеку?

Старик посмотрел на него.

— Нет, Мирон. Сны — это место, куда власть приходит последней.

Где-то наверху снова ударил колокол, но на этот раз коротко, всего один раз. Внезапный звук сдавил грудь сильнее любого шума. Все писари одновременно замерли. Потом один из них, едва слышно. Одними губами произнес:

— Новый указ.

Никто не спросил какой. Все уже знали.

В Архив вошли Безликие. Пятеро. В черных плащах без знаков. Лица скрывали гладкие железные маски без глаз, без ртов, лишенные малейшего выражения. Они двигались тихо и почти бесшумно, словно ночные тени, привыкшие приходить за спящими.

Старший Безликий развернул свиток.

— По воле Башни Трех Голов, — произнес он ровным, безжизненным голосом, — отныне запрещаются сны, способные породить сомнение, страх перед государством, ложную память и смутные образы прошлого.

По Архиву пробежал едва слышный шорох. Ужас скользнул внутрь Мирона через вдох, оставив на языке горький вкус.

Безликий продолжал:

— Всем гражданам предписывается сообщать о: — повторяющихся снах, — снах о прежних временах, — снах о падении Башни, — снах, содержащих запрещенные символы.

Мирон невольно посмотрел на Савву. Старик сидел неподвижно, напоминая древнюю статую. Только, испачканные книжной сажей пальцы, медленно со страшной силой, сжимались на книге.

— За сокрытие неправильных снов назначается исправление памяти.

После этих слов в Архиве стало совсем тихо.

Мирон сглотнул.

Исправление памяти, — эти слова вонзились в него острым лезвием ножа. Башня редко использовала это выражение официально. Обычно люди просто исчезали.

— Они сошли с ума, — еле слышно, прошептал один из молодых писарей.

Безликий медленно повернул голову. И этого движения оказалось достаточно. Писарь побледнел и склонил голову, боясь даже вздохнуть.

— Государство не запрещает сны, — спокойно сказал Безликий. — Государство защищает людей от опасных образов.

Савва очень тихо усмехнулся, в гробовом безмолвии этот звук показался Мирону оглушительным.

Безликий повернулся к нему. Металл маски не отражал ни единого отсвета свечи.

— Старший летописец Савва. Вы хотите что-то добавить?

Старик встал. Впервые за все время, что Мирон знал своего наставника, он увидел в нем не рабское смирение и страх, а неприкрытое презрение.

— Да, — твердо сказал Савва. — Хочу.

В Нижнем Архиве стало так тихо, что слышно было, как со зловещим стуком падает растопленный воск со свечей на дубовые доски столов.

— Когда государство начинает бояться снов, — отчетливо, будто с гордостью, произнес старик, — значит люди еще не принадлежат ему полностью.

Кровь его отхлынула от лица и ноги стали каменными. Никто, никогда, не смел говорить так о Башне вслух. Ему стало страшно за Савву.

Безликий молчал, несколько секунд пустая маска изучала лицо летописца. Наконец, железные пальцы медленно свернул свиток.

— Опасные слова для человека вашего возраста.

Савва устало улыбнулся, в его улыбке читалось равнодушие человека, перешагнувшего край могилы.

— Моего возраста уже вообще не должно существовать.

Безликие ушли так же тихо, как появились, но вместе с ними из Архива будто ушел воздух. Некоторое время никто не двигался, сотни людей сидели, уставившись в пергаменты, боясь подать звук.

Потом писари начали вставать один за другим, молча. Они подходили к полкам и снимали старые свитки, сборники песен, народные сказания, летописи. Все, где упоминались сны, видения или древние пророчества.

Мирон смотрел, как книги складывают в серые ящики для сожжения, и вдруг поймал себя на мысли, что не может себе дать ответ, где заканчивается служба государству и начинается уничтожение мира.

Савва медленно поднялся.

— Идем, — сказал он.

— Куда?

— Я покажу тебе то, что никто никогда не видел. Пока они заняты снами, у нас есть немного времени.

— Савва

— Не сейчас.

Старик говорил резко, почти со злостью. Таким Мирон его еще никогда не видел.

Лестница вела их все глубже во тьму, по крутым, выщербленным ступеням. Туда, где Мирон никогда не был. Туда, где вековая стужа пробирала до самого костного мозга, а стены сужались, грозя похоронить их в каменном мешке.

Глава 3. Те, кого непомнят.

Воздух здесь был сырой и промозглый, с густым привкусом извести и воска. Лампа в руке Саввы потрескивала, и время от времени гасла на долю секунды, будто кто-то нарочно хотел их оставить в темноте.

— Черт — тихо буркнул Савва и снова поднес фитиль ближе к огню. — Опять коптит, сусло порченое.

Свет дрожал по стенам, выхватывая из темноты лица людей, которых давно не существовало. Мирон шел медленно, мимо длинных столов, погасших ламп и писарей, старательно делающих вид, что ничего не происходит.

В дальнем переходе Савва остановился у стены с архивными шкафами.

— Ну, чего ты стоишь, как истукан? Помоги!

— Что ты делаешь?

— То, что должен был сделать много лет назад.

Вместе они отодвинули массивный дубовый шкаф, за ним оказался узкий лаз. Из темноты хлынул запах сырости.

Мирон почувствовал, как затылок налился тяжестью.

— Здесь ничего нет, по планам Архива.

— Правильно, — сухо сказал Савва. — Потому что некоторые вещи Башня хранит так, будто их никогда не было.

Стены в тайном проходе были куда старше, а камень темнее. На железных петлях скрытых дверей, не водилось ни княжьих клейм, ни охранных знаков, ни поясняющих надписей. Только гробовая, звенящая тишина. Савва достал увесистый кованый ключ, который носил на шнурке под рубахой, близко к телу, и со скрипом повернул его в замке низкой двери.

— Осторожно, — едва слышно шепнул старик, увлекая его за собой в темноту. — Береги голову, парень.

Наклонившись, Мирон переступил порог и вошел в потайную комнату.

В дальнем углу стоял стол. На столе покоился чудовищный, массивный фолиант, из потемневшего от времени дуба и иссохшей бычьей кожи, намертво запертой тремя тяжелыми железными замками. От него веяло застарелым тленом, архивным дегтем и подвальным угаром. Кованное железо врезалось в обложку так глубоко, словно сдерживало дикого зверя, готового вырваться наружу и разорвать все живое.

Когда Савва достал из-под кафтана связку ключей и с противным скрежетом повернул их в замочных скважинах, дубовая обложка откинулась с глухим стуком, отозвавшимся эхом в каменных стенах.

Страницы внутри были толстыми, хрупкими и ломались от малейшего неверного прикосновения пальцев. Старый пергамент покрывали ровные, плотные столбцы имен, выведенных безупречно аккуратным, убористым почерком прежних мастеров. Чернила здесь въелись намертво, багровея в слабом свете лампы, точно запекшаяся кровь на теле казненного. Рядом с каждым именем стояли две даты: день, когда человека внесли в перепись Башни, и день, когда его имя навсегда стерли из памяти живых. Напротив этих чисел чернели грузные оттиски восковых печатей, запечатывающие человеческие судьбы навечно. А на полях, словно окончательные приговоры, громоздились короткие, циничные приказные пометки тиунов: «Переписать», «Стереть», «Изъять».

Мирон осознал сразу, открывать эту вещь не стоило. Если подойти ближе, что-то безвозвратно изменится. Не в этой затхлой каморке. В нем самом. Под его собственной кожей.

— Помнишь, когда-то ты мне сказал, что Башня ничего не боится? Ты ошибался, парень.

Старик окинул его своим взором и положил ладонь на переплет.

— Вот этого. Книга стертых имен.

Комната под Архивом больше походила на тесный каменный мешок. Воздух здесь давно сгнил, и каждый вдох обжигал легкие, словно глоток жидкого металла. Но дело было не в затхлом духе подземелья — от этих стен исходил холод, какой бывает лишь там, где сама жизнь проиграла войну чему-то безымянному и вечному. Кожа Мирона мгновенно покрылась липким, ледяным потом.

— Садись

— Что это такое?

— Я же сказал. Книга стертых имен.

— Таких не бывает.

— Конечно, не бывает, раздраженно ответил Савва. Поэтому мы стоим здесь ночью, словно два вора в тереме.

У Мирона сбилось дыхание.

— Это список казненных, дед? — сипло выдавил он.

— Нет. Казненных хоронят. А этих никогда не было.

Мирон нервно усмехнулся.

— Люди все равно помнят.

Савва уперся взглядом, казалось, старик видит его насквозь.

— Ты правда так думаешь?

Мирон хотел ответить, но почему-то промолчал.

Летописец перевернул несколько страниц и остановился. Чернила были еще свежими.

— Вот. Аксинья Воронова. Посадская швея.

Мирон нахмурился. Имя показалось довольно знакомым.

— За что ее?

Свеча снова затрещала, на долю секунды погрузив комнату во тьму. Савва провел пальцем ниже.

— Исправление памяти проведено успешно. Родственники претензий не имеют.

Где-то высоко над их головами, пробив толщу камня, глухо ударил колокол. Вековая серая пыль посыпалась с потолка прямо на открытый пергамент.

Мирон дернулся, судорожно прижав к себе сумку с восковыми печатями.

— Они ускорились, - тихо произнес Савва.

— Кто?

— Все три головы сразу.

— Вздор, — почти с пренебрежением произнес Мирон.

Савва резко схватил его за расшитый рукав кафтана.

— Слушай внимательно, парень. Если начнешь замечать пустоты, не пытайся их заполнить. Слышишь? Никогда не пытайся.

— Да о чем ты вообще говоришь? — Мирон попытался высвободить руку, но узловатые пальцы учителя держали намертво.

— О памяти, — старик отпустил его и положил ладони на фолиант. — Самое страшное — не когда человек забывает, а когда он начинает помнить то, чего не было.

Когда Мирон вышел из Башни, над серой столицей уже проступало белесое небо. Снег подтаял, став еще более грязным и рыхлым.

У ворот по-прежнему сидел юродивый. Он грел руки над жестяной банкой, в которой тускло догорали древесные угли.

— А, писарь, — прохрипел убогий, будто продолжил старый разговор. — Что. нашел кладбище без мертвых?

Мирон встал как вкопанный, чувствуя, как снова по телу прошел нервный импульс.

— Ты за мной следишь?

Юродивый громко засмеялся, обнажив пустые десна.

— За вами следит Башня. А я смотрю.

— Чего тебе надо? — Мирон сделал шаг назад, сильнее прижимая к себе кожаную сумку.

Юродивый резко, в одно мгновение оборвал свой безумный хохот и почти шепотом произнес:

— Скоро ты начнешь видеть лишних людей.

К горлу подступила горячая волна раздражения и стиснув зубы, Мирон произнес:

— Опять бредишь, старый хрыч.

— Не спи сегодня лицом к стене, писарь, — убогий снова уставился на свои угли в банке, и его пепельные усы задрожали. — С той стороны тоже иногда смотрят.

Мирон выругался себе под нос и пошел дальше. Но эти безумные слова почему-то остались внутри неприятно занозой.

После подземелья утренний мороз казался почти приятным. Кутаясь в кафтан, он торопливо зашагал вдоль ручья. На Торгу уже вовсю закипала жизнь: глухо стучали копыта, скрипели груженые телеги возчиков, а купцы раскладывали утренний товар.