Легенда о сон-траве

Екатерина Суворова

Легенда о сон-траве

Глава 1 Ведьма

Давным-давно, в те стародавние времена, когда звери ещё умели говорить человеческим голосом, а деревья помнили, как земля была молодой, стоял на краю света дремучий лес. И был тот лес так густ и велик, что солнце запутывалось в его ветвях, а луна не решалась заглядывать в самую чащу, боясь заблудиться навеки. Люди обходили его стороной, кто по делу, кто по глупости, а кто и по старой памяти, зная, что в сердце леса живёт та, кого лучше не тревожить.

В самой тёмной глубине, куда и зверь не всякий заходит, стояла избушка. Давным-давно она была на курьих ножках и умела поворачиваться к лесу задом, а к гостю передом. Но гости перевелись, ножки вросли в землю, опутались корнями, заросли седым мхом. Избушка осела, покосилась, почернела от времени и глядела на мир единственным подслеповатым оконцем словно старуха, которая уже никого не ждёт.

В этой избушке жила Ведьма.

Была она стара, как сам лес. Говорили, будто ей тысяча лет, а может, и того больше. Кожа её напоминала кору древнего дуба, руки - узловатые корни, а глаза её были один карий, другой белёсый, как зимняя луна. Карим глазом она видела живых, белёсым мёртвых, и оттого смотрела на мир так, будто читала раскрытую книгу, в которой записано всё: что было, что есть и что только будет.

Звали её по-разному. Лесные духи Матерью Чащи. Звери Той кто не спит. Деревенские - просто Ведьмой, а то и бабкой-ведуньей, когда нужда заставляла идти к ней с поклоном, дети звали Бабой Ягой. Но сама она своё имя давно позабыла. Имя что вода: утечёт сквозь пальцы, если держать её слишком долго.

Утро того дня выдалось хмурое, неласковое. Весна только-только набирала силу, снег ещё лежал в оврагах, съёжившись и почернев, а на проталинах уже пробивалась первая робкая зелень. Пахло сырой землёй, прелой хвоей и талой водой.

Ведьма стояла на крыльце, куталась в плащ из волчьих шкур и недобро щурилась. Весну она не жаловала. Весна время надежд, а надежду старуха вырвала из сердца тысячу лет назад и на том месте поселила пустоту. Весной всё пробуждается, тянется к свету, радуется. А она, пережила тысячу вёсен и каждая новая казалась насмешкой.

— Опять весна, — прошамкала она беззубым ртом, и голос её прошелестел сухим камышом. — Опять эта проклятая весна.

Где-то вверху застучал дятел, дробно, настойчиво. Ведьма поморщилась, махнула рукой в ту сторону, и стук тотчас умолк. Птица сорвалась с дерева и улетела прочь, испуганно хлопая крыльями.

— То-то же, — проворчала старуха и спустилась с крыльца.

Ноги у неё были кривые, обутые в лапти из лыка. Не от бедности - сапоги она могла добыть в любой миг, стоило лишь захотеть, а потому что лапти кость не жмут и не скрипят попусту. Она обошла избу кругом: проверила, не отсырели ли стены, не завелась ли в подполе какая нечисть. Нечисти она не боялась, да и какая нечисть сунется к той, что сама страшнее любой нечисти? Но порядок любила.

Подпол был сух. Стены держались. Крыша, крытая мхом, перезимовала без протечек. Только прошлогодний горшок с сушёной беленой кто-то опрокинул, черепки валялись на земле, а трава рассыпалась серой пылью.

— Крысы, — прошипела ведьма и погрозила в темноту подпола костлявым пальцем. — Ну, погодите у меня...

Она выпрямилась, держась за поясницу, и вдруг замерла. Что-то изменилось. Не звук, не запах, а само ощущение леса стало другим. Так бывает, когда в тихий пруд падает камень: кругов ещё нет, а вода уже не та.

Ведьма насторожилась. Лес молчал, но молчание это было полным, густым, как кисель. Так молчат звери перед грозой. Так молчат птицы, когда рядом крадётся волк.

— Чует моё сердце, — проговорила она в пустоту, — быть беде.

С этими словами она вернулась в избу и затворила за собой тяжёлую дубовую дверь.

Внутри пахло сухими травами, печным дымом и старостью. Угли в печи ещё тлели, бросая на стены красноватые отсветы. Вдоль стен на полках громоздились горшки, туески, пучки трав, связки кореньев. У окна стоял грубо сколоченный стол, а на нём ступа. Не та, в которой по небу летают (летать она давно перестала, кости не те, да и некуда), а простая, для трав, и рядом пестик, отполированный до блеска долгой работой.

Старуха опустилась на лавку и уставилась в огонь.

Тысяча лет это так долго, что за это время забываешь почти всё. Отца, мать, землю, на которой родилась. Но есть вещи, которые не забываются. Они вгрызаются в память, как голодный зверь в кость, и держат до самого конца. А конца всё нет.

Когда-то и она была молодой. Не просто молодой, а юной, глупой, доверчивой. Любила. Родила дочурку, маленькую, тёплую, пахнущую молоком. Помнила её смех, её пухлые ручки, первое слово. И помнила, как всё закончилось.

Люди. Они пришли с факелами и вилами, потому что боялись. Они всегда боялись того, чего не понимали. Её сожгли на костре, но она не умерла, а стала тем, чем стала. А дочь... Дочь сгорела в том огне. Крик её до сих пор звенел в ушах старой ведьмы, особенно в долгие зимние ночи.

— Ничего, — прошептала она. — Они заплатили. Все заплатили.

Это была правда. За тысячу лет она отомстила. Всем, кто сжёг, кто давно лежали в сырой земле и их детям, внукам, правнукам. Насылала на деревню неурожай и падёж скота. Путала тропы, заводила охотников в трясину. Крала младенцев из люлек, не со зла, а чтобы хоть на миг почувствовать, как бьётся рядом живое сердечко. Но младенцы умирали быстро, не выдерживали холода её рук.

А потом она устала. Месть, как и любовь, со временем выдыхается. Остаётся только пепел.

Теперь она просто жила. Варила зелья, говорила с ветром, кормила ворона, что прилетал к её окну каждую осень. И ждала. Чего ждала? Она и сама не знала.

Ворон прилетел и нынче, хотя была весна, а не осень. Он опустился на подоконник, стукнул клювом в мутное стекло. Ведьма встрепенулась, отворила оконце.

— Ты чего? Рано ты нынче.

Ворон склонил голову набок и каркнул, хрипло, тревожно. Ведьма умела понимать язык птиц. Не словами, а чутьём, по тону и ритму. Сейчас ворон говорил: «Беда идёт. Беда большая».

— Беда? — переспросила старуха и прищурила белёсый глаз. — Какая ещё беда?

Ворон переступил с лапы на лапу, взъерошил перья, сорвался с подоконника и полетел в самую гущу леса. Ведьма долго смотрела ему вслед, потом покачала головой и закрыла окно.

— Ну, будь что будет, — сказала она и принялась толочь в ступе сушёный корень мандрагоры.

День прошёл в хлопотах. Она смешала истолчённый корень с медвежьим жиром, скатала шарики, разложила на полке. Это зелье помогало от лихорадки. Кому помогать? Люди к ней не ходили. Звери да, звери приползали. То лиса с перебитой лапой, то заяц с рваной раной. Она лечила их, сама не зная зачем, наверное, просто чтобы занять руки и не слушать, как ноет сердце.

К вечеру небо затянуло тяжёлыми тучами. Запахло грозой, первой весенней грозой, что приходит внезапно и бушует так, будто хочет разбудить мёртвых. Ведьма вышла на крыльцо, вдохнула влажный ветер и нахмурилась. Гроза это не просто погода, гроза всегда знак. Что-то надвигается. Что-то, чего она ещё не видит.

— Что ж, — молвила она в пустоту. — Пусть приходит. Я своё отжила.

Но она ошибалась. Самое главное в её жизни ещё только начиналось.

А тем временем на опушке леса, где сосны ещё пропускали вечерний свет и где тропинка вилась меж кустов черники, шла молодая женщина. В одной руке она несла лукошко, другой держала за руку дочку, совсем ещё кроху, лет пяти. Девочка что-то щебетала, смеялась, указывала пальчиком на красные ягоды, а мать улыбалась и отвечала ей тихим, ласковым голосом.

— Соня, не отставай, — говорила она. — Скоро домой, Соня.

— Ещё немножко, мамочка! — просила девочка. — Вон там ягодки!

И они шли дальше, не замечая, как небо тяжелеет, как лес вокруг становится темнее и гуще, как ветер начинает гнуть верхушки деревьев. А из глубины чащи за ними уже следили голодные жёлтые глаза.

Старая ведьма в своей избушке вздрогнула, будто кто-то холодной рукой коснулся её плеча. Она подбросила в печь поленьев, огонь вспыхнул ярче, но ей отчего-то стало зябко.

— Чует моё сердце, — повторила она в третий раз и обхватила плечи руками. — Ох, чует...

За окном ударил первый гром. Тяжёлые капли забарабанили по крыше. А где-то далеко, на тропинке, маленькая девочка по имени Соня вдруг запнулась и испуганно прижалась к матери.

— Мама, мне страшно...

— Ничего, родная, ничего, — сказала мать, поднимая дочку на руки. — Это просто гроза.

Но это была не просто гроза. Это судьба поднимала свой занавес.