Миноносцы выходят в океан. Пьеса для ТЮЗов

Цецен Балакаев

Миноносцы выходят в океан. Пьеса для ТЮЗов

Цецен Балакаев

МИНОНОСЦЫ ВЫХОДЯТ В ОКЕАН

Героическая драма по мотивам миниатюры Валентина Пикуля

Посвящается морякам Северного флота. Тем, кто вернулся. И тем, кто остался в холодной воде, но согрел нас через десятилетия.

ПОЛНЫЙ СПИСОК ПЕРСОНАЖЕЙ (все действия, пролог и эпилог)

Колчанов – старший лейтенант, командир «Грозного» (25–27 лет; в эпилоге – адмирал, упоминается)

Гнатюк – боцман, старшина 1-й статьи (45 лет; в эпилоге – глубокий старик)

Белов – мичман, штурман (24 года)

Сенька Железняк – сигнальщик (19 лет; в эпилоге – погиб, его правнук)

Тарасов – матрос, торпедист (20 лет)

Саенко – матрос, старший по торпедному аппарату (около 30 лет)

Ларионов – капитан 2-го ранга, командир соединения (45 лет)

Дежурный офицер – лейтенант (25 лет)

Санитарки – 2 человека (эпизод)

Мальчик Саша (Александр Железняк) – правнук Сеньки, кадет (12 лет)

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

«Там, где вода становится тяжелее железа, а дружба – тяжелее воды».

СЦЕНА 1

Шторм. Северная Атлантика. Баренцево море на границе с Норвежским. Декабрь 1943 года. Ночь. Почти безлунная.

На сцене – фрагмент рубки и примыкающей палубы миноносца «Грозный» (проект 7У). Металлический настил залит водой. Поручни обледенели. Всё ходит ходуном – корабль валит с борта на борт. Волны перекатываются через леера.

Звуки: вой ветра (на грани инфразвука), лязг непривязанных шкивов, хлопанье брезента, рёв дизелей, который то нарастает, то проваливается, когда винты выходят из воды.

Свет: холодный, сине-стальной. Прожекторный луч время от времени режет тьму снаружи, но внутри рубки – лишь тусклая красная подсветка и отсветы приборов.

На вахте:

КОЛЧАНОВ – командир миноносца, старший лейтенант. Планшет пристёгнут к поясу тросом. Говорит сквозь зубы, но без надрыва

БЕЛОВ – штурман, мичман. Держится за стол с картой. Периодически вытирает лицо – то ли брызги, то ли пот

ГНАТЮК – боцман, старшина 1-й статьи. Сидит на рундуке, спокойно курит (для сцены – папиросу без огня, жест). Ему всё равно на качку

СЕНЬКА ЖЕЛЕЗНЯК – сигнальщик, 19 лет. Стоит у иллюминатора (задраен). Легко покачивается, но держится

В глубине сцены – радист за аппаратурой. Иногда шипит эфир.

КОЛЧАНОВ (не оборачиваясь, в борт):

– Боцман, сколько нам осталось до точки рандеву?

ГНАТЮК (затягивается, папироса в кулаке):

– Ваше благородие, если бы я знал. Штурман свой параллельный мир чертит, а господь бог – свой. По моему потопу, до рассвета будем реять, как дерьмо в проруби.

БЕЛОВ (обиженно, но сдержанно):

– Курс сто тридцать. Семь узлов. Точка – через четыре часа, если дизеля не лопнут, как юнкерский пояс.

ГНАТЮК:

– Ах, не лопнут. Ты, мичман, лоции учил, а я – жизнь. Слыхал байку про «Бешеного Балта»? Не слыхал. В девятнадцатом ходил я на эсминце «Гневный». Командир был балтиец, фамилию запамятовал, но звали Бешеным. И вот идём мы в шторм, а у него механик докладывает: «Товарищ командир, с правой машины масло побежало, как сопли у призывника». А Бешеный ему: «А на кой мне твоё масло? Мне скорость нужна!» И погнал эсминец в десять баллов полным ходом. В результате – развалили корабль к свиньям. Но пришли вовремя. Потому что в море главное – не масло. Главное – не ссы.

СЕНЬКА (не оборачиваясь):

– Боцман… а страшно вам?

ГНАТЮК:

– Сенька, дураку страшно всегда. Умному – только иногда. А я в Цусиме не был, но дед мой был. Дед говорил: «Море боится только того, кто его не уважает. А кто уважает – море того бережёт, как гнилая палка приговорённого». Я уважаю.

КОЛЧАНОВ:

– Боцман, кончай философствовать. Проверь крепление торпедных аппаратов. Если их смоет за борт – я тебя лично на руле посажу, на все четыре склянки.

ГНАТЮК (поднимается не спеша, но уверенно):

– Есть. Проверить, чтоб торпеды лежали смирно, как девки на смотринах.

Гнатюк уходит. Шум ветра усиливается. Короткая пауза.

БЕЛОВ (тихо, почти шёпотом):

– Командир… а вернёмся?

КОЛЧАНОВ (коротко глянул на него):

– Ты это брось. Штурман называется. Спроси лучше: «Пойдём ли мы на таран, если торпеды кончатся?» Это правильный вопрос.

БЕЛОВ:

– Пойдём?

КОЛЧАНОВ:

– Нет. Мы миноносец, а не ледокол. Но если надо будет лечь на «Тирпиц» с двумя торпедами и носовым орудием – ляжем. Только сначала споём. Так, Сенька, ты говорил, голос есть?

СЕНЬКА (неуверенно):

– Так точно. В бане пою. «Синенький скромный платочек».

КОЛЧАНОВ:

– В океане, мать твою, «Платочек» не поют. В океане поют… (задумался). А ну, радист!

РАДИСТ (поворачивается, пальцы в наушниках):

– Слушаю, командир.

КОЛЧАНОВ:

– Есть связь с берегом?

РАДИСТ:

– Нет. Глушим «эрбами». Шторм рвёт антенну. Принимаю только аварийные частоты.

КОЛЧАНОВ:

– Передай в эфир, вслепую, кодом: «Грозный» в точке. Жду дальнейших. А если не пройдёт – пусть хоть треска знает, что мы не утопли.

Радист кивает, поворачивается. Включает передатчик. Слышен треск разрядов.

СЦЕНА 2

Камбуз. Тот же миноносец, час спустя. Короткая передышка – волнение немного стихло. Камбуз – крошечное помещение. Всё привинчено к палубе. На плите (холодной) – ведро с гречневой кашей, уже примёрзшей к краям.

Входят КОЛЧАНОВ и ГНАТЮК. Боцман снимает брезентовые рукавицы, суёт их за пазуху.

ГНАТЮК:

– Вот, товарищ командир, кухня-мать. Повара нету – смыло в первой волне. Хорошо бросанец вовремя накинули. А то лежал бы повар на дне, при нём – разделочная доска и свекла нечищеная.

КОЛЧАНОВ(берёт ложку, пробует кашу):

– Холодная. Солёная. Вкус – как подмётка, которой дизель чистили. Но есть можно.

ГНАТЮК:

– Можно. Всё можно, когда желудок к позвоночнику липнет. Я помню, в тридцать девятом на «Молотове» ходили. Так у нас боцман Савоськин – царство ему небесное – он байку травил. Про то, как один мичман крейсер потерял.

КОЛЧАНОВ (садится на табурет, пристёгиваясь ремнём к стене):

– Трави, боцман. Сейчас каждая байка – как огонь. Душа стынет быстрее, чем металл.

ГНАТЮК (усаживается напротив, тоже пристёгивается):

– Был, значит, мичман Мизинцев. Служил на «Кирове». И вот стоят они в базе, ремонт идёт. Мичман Мизинцев завхозом был. И захотелось ему, чтоб на крейсере всегда гречка была. Горячая, с тушёнкой. А в округе – ни хрена нет, война же. Ну, он и начал менять. Одним взад, другим – вперёд. В итоге обменял ящик консервов на клетку с попугаем, клетку – на пробковые шлемы, а шлемы – на портвейн. Портвейн выпил с артельщиками. И пошёл спать. А ночью крейсер без него вышел на стрельбы. Просыпается мичман – нет крейсера. Стоит на пирсе, клетку держит, а в клетке – ворона. И кричит вдогонку: «Товарищи командиры! А как же гречка?!»

Гнатюк хрипло смеётся, кашляет.

КОЛЧАНОВ (усмехнулся уголком рта):

– Гречка, говоришь? А у нас гречка есть?

ГНАТЮК:

– А хрен её знает. Кажется, вся за борт. Вместе с поваром, макаронами и молитвой «Отче наш». Но мы не пропадём. Есть флотский закон: если еды нет – значит, терпи. Если терпеть нельзя – значит, вспоминай дом. Жар сердец, командир. Дом греет. Что вспоминаете?

Пауза. Колчанов долго молчит.

КОЛЧАНОВ:

– Баню. Деревянную. В Вологде, у дяди. Там полки такие – обжигают, а потом паришься берёзовым веником. Выходишь – в сугроб. А потом… чай с брусникой. Самовар шипит, как миноносец на малом ходу. (Жёстко) Всё. Хватит ностальгии. Замылишь душу – заледенеешь. Ты, Гнатюк, эту лавочку прикрой.

ГНАТЮК:

– Есть прикрыть. Только я одно скажу, без разрешения. Есть старый боцманский заговор. Если замёрз – вспомни, как в детстве у мамки под боком лежал. Если страшно – вспомни, как босиком по росе бегал. Если смерть рядом – дыши. И всё.

КОЛЧАНОВ (встаёт, расстёгивается):

– А если приказ нарушился?

ГНАТЮК (тоже встаёт):

– Тогда, командир… у нас есть «Грозный». И двести человек, которые на него молятся, даже если имени Христова не помнят.

Вбегает СЕНЬКА. Мокрый с головы до ног.

СЕНЬКА:

– Командир! На радисте – трансляцию поймали! Не немцы! Мурманск передаёт! Концерт! Лещенко поёт «Прощание славянки»!

КОЛЧАНОВ (быстро):

– Всем на посты! Сенька – бегом на мостик! Белов – курс на точку! Радисту – громче!

Все разбегаются. Камбуз пустеет. В темноте – только гул корабля и далёкая, сквозь шум, музыка.

СЦЕНА 3

Штурманская рубка. Ночь перевалила за полночь. Волнение слегка спало, но снежный заряд.

Горит тусклый зелёный свет картографического стола.

БЕЛОВ один. Он что-то пишет в вахтенный журнал. Рука чуть дрожит. Останавливается. Достаёт из-за обшивки фотографию. Смотрит долго.

Входит КОЛЧАНОВ. Белов быстро прячет фото.

КОЛЧАНОВ (не глядя):

– Не прячь. Я тоже прятал. В первую кампанию. Чуть радар не проебал из-за того, что жену вспоминал. Теперь храню вот где (стучит по голове). Она там не выпадет, даже от глубинной бомбы.

БЕЛОВ (тихо):

– Командир… а правда, что «Тирпиц» – это… его нельзя уничтожить торпедами с миноносца? Что он заговорённый?

КОЛЧАНОВ (серьёзно сел напротив):

– Слушай сюда, мичман. Есть одна легенда. У норвежских рыбаков. Говорят, когда «Тирпиц» заходил в Альтен-фьорд, старый саам поднял руку и сказал: «Железо не утонет, пока его не полюбит вода. А вода полюбит железо, когда оно заплачет по человеческому теплу». Саам был пьян, скорее всего, но суть уловил. Наш миноносец – маленький. Нас никто не боится. Но мы есть. И мы плачем. Не от страха – от холода. И вода наша, родная, полярная, она это чует.

БЕЛОВ:

– Значит… мы можем?

КОЛЧАНОВ:

– Можем не утопить. Но можем отвернуть. Сделать так, чтоб он ушёл. Рванул подальше от конвоев. А это иногда важнее, чем три тонны взрывчатки в левый борт.

Входит ГНАТЮК с двумя кружками.

ГНАТЮК:

– Вот, держите. Кипяток с сухарём. И спирт – капельку. По моему счёту, каждому по полторы капли положено. Больше нельзя – фрицы учуют через пеленгатор. У них приборы – во как! (показывает кулак)

Пьют молча. Долгая пауза.

ГНАТЮК (вдруг, будто вспомнив):

– А вы слыхали, как в Первую мировую на «Новике» ходили? Эсминец, конечно, не наш брат, но дух один. Там командир был – капитан 2-го ранга граф фон дер Пален, не крест, а фамилия. И вот идут они в атаку на германский крейсер. Восемь торпед, полный ход. А немец их уже засёк – лупцует из всех орудий. И фон дер Пален приказывает: «Боцман! Дайте гудок! Играйте «Варяга» на сирене!» Боцман – под трибунал хочет, но гудок дал. И корабли разошлись. Немец испугался, думал, русские безумцы.

КОЛЧАНОВ:

– А «Варяг»?

ГНАТЮК:

– А «Варяг» мы споём, когда «Тирпица» увидим. Увидим – не сдрейфим. А если сдрейфим – то только от холода. Потому что от ужаса, командир, у нас броня – матросские сердца.

СЦЕНА 4

Мостик. Открытое пространство. Сильный ветер. Температура – около минус двадцати, с учётом ветра – все сорок.

Колчанов, Белов, Гнатюк, Сенька. Все в шлемах, подшлемниках, маскировочных куртках поверх бушлатов.

На горизонте – тьма. Только звёзды. Неожиданно звёзды гаснут – набежала облачность.

СЕНЬКА (чутким шёпотом):

– Командир… мне кажется или запах? Пахнет солярой и… чужим железом.

КОЛЧАНОВ (в бинокль):

– Ветер с норд-оста. Там фьорды. Могло и нанести. Боцман, что говорит твоя дедова наука?

ГНАТЮК (зажмурился, потом открыл):

– Наука говорит – жди. Чует моя задница, что через час будет засветка. Не иначе как разведка авиационная. А за ней – матка. Слышь, Сенька, ты веришь в русалок?

СЕНЬКА:

– Нет. То есть… верю, но они замёрзли.

ГНАТЮК:

– А они не мёрзнут, дурак. Русалка – это не женщина в хвосте. Русалка – это волна, которая в момент смерти человека поёт. Есть старая байка полярная: «Если в океане слышишь женский плач – топись сам, не мучайся. Это китовья вдова плачет по утопленнику». Слыхал я такой звук в двадцать первом, на тралении.

БЕЛОВ (замёрз, говорит отрывисто):

– А я слыхал другую байку. От старпома с «Марата». Говорил он: «Есть три стадии замёрзшего матроса. Первая – он вспоминает дом. Вторая – он молится. Третья – он начинает врать, что ему не холодно».

Все тяжело смеются.

КОЛЧАНОВ (резко, напрягся):

– Тишина! Радар!

Пауза. Слышен только ветер и дыхание.

ГОЛОС РАДИСТА (из динамика аварийной связи):

– Командир! Контакт! Пеленг 80, дистанция 45 кабельтовых. Крупное судно. Сопровождение – два силуэта.

КОЛЧАНОВ (очень тихо, почти не разжимая губ):

– Боевая тревога. Без звука. Торпедные – к бою. Механик – дай полный, но без шума. Мы идём в тени волны.

Все замирают.

Звучит, нарастая, низкий гул – чужой корабль. Где-то в темноте.