Законы

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Я даже полагаю, Сократ, что этот образ божественного пастыря – дело слишком великое, чтобы приравнивать его и к царю; а теперешние здешние политики по своей природе гораздо больше похожи на подвластных и еще ближе к ним становятся по образованию и воспитанию.

Сократ-младший. Непременно.

Иностранец. Однако ж нам оттого не менее и не более обязательно рассмотреть, эта ли будет их природа, или та.

Сократ-младший. Как не обязательно.

Иностранец. Возвратимся же опять к прежнему. Сказали мы, что есть над животными искусство самораспорядительное, – пекущееся притом не о частном, а об общем, – и тогда же вдруг назвали это стадопитанием. Помнишь ли?

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Так вот в нем мы как-то ошиблись: не взяли в этом понятии и не назвали политика; он тайно ушел у нас из имени.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Питать всякие стада, вероятно, свойственно всем другим пастухам, но политику не свойственно. Между тем мы приложили и к нему это имя, тогда как надлежало прилагать ко всем нечто общее.

Сократ-младший. Ты правду говоришь, – если бы только нашлось что-нибудь такое.

Иностранец. Разве уход не составлял бы нечто общее им всем, не отличая от него питания или какой-нибудь другой деятельности? Кто наименовал бы это искусством стадоустроительным, или ухаживательным, или попечительным, – как общим относительно всех, – тот мог бы вместе с другими покрыть им и политика; – ведь рассуждение наше показывало, что это надобно сделать.

Сократ-младший. Правильно; но какое же после сего могло бы быть опять деление?

Иностранец. Такое же, какое сделали мы и прежде, отделив стадопитание, свойственное животным пешим и бесперым, несмешанным и безрогим; только сделав эти самые деления, захватили бы мы своим словом также и искусство стадоустроительное, какое и теперь есть, и было в царствование Кроноса.

Сократ-младший. Очевидно; но спрашиваю опять, что же потом?

Иностранец. Явно, что когда положено таким образом имя искусства стадоустроительного, – никто, вероятно, не станет возражать нам, что такого попечения вовсе нет, как прежде могли бы справедливо доказывать, что у нас нет никакого искусства, достойного называться этим именем питательного, а если бы такое и было, то оно шло бы ко многим, и шло скорее, чем к кому-нибудь из царей.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Но на попечение о всем человеческом общении и на управление всеми людьми не имеет прав никакое другое искусство – больше и прежде искусства царского.

Сократ-младший. Ты правильно говоришь.

Иностранец. Между тем замечаем ли мы, Сократ, что к самому концу все же вышла у нас опять ошибка?

Сократ-младший. Какая?

Иностранец. Именно, хотя мы и очень верно рассудили, что есть некоторое питательное искусство двуногого стада, однако ж нам все-таки не следовало тотчас же называть его царским и политическим, как бы завершенное.

Сократ-младший. Почему же?

Иностранец. Сперва нужно было, как мы говорили, переформовать самое имя, приведя его значение больше к попечению, чем к питанию, а потом рассечь его, – так как оно могло бы ведь дать еще немалые отсеки.

Сократ-младший. Какие?

Иностранец. Мы, конечно, могли бы божественного пастыря и человеческого попечителя взять особо.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Потом взятое особо искусство попечительное необходимо было опять-таки рассечь на два.

Сократ-младший. На какие?

Иностранец. На насильственное и свободное.

Сократ-младший. Ну что же?

Иностранец. А мы, погрешая прежде и тут глупее обыкновенного, сложили в одно царя и тирана, которые весьма не похожи друг на друга, сложили и самих и образы правления, свойственные каждому из них.

Сократ-младший. Справедливо.

Иностранец. Так теперь-то, снова поправляясь, мы, как сказано, человеческое попечительное искусство не разделим ли на два, – на насильственное и свободное?

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. И насильственное-то назвав тираническим, а свободное стадоустроение свободных двуногих животных – политическим, человека, имеющего это искусство и попечение, не объявим ли истинным царем и политиком?

Сократ-младший. Итак, Иностранец, изъяснение политика теперь доведено у нас, должно быть, до совершенства.

Иностранец. Хорошо было бы, Сократ; однако ж так должно казаться не тебе одному, но и мне вместе с тобою. Между тем, по моему-то мнению, царь у нас как будто еще не имеет совершенного образа. Напротив, как иногда статуйщики, торопясь и без расчета времени прибавляя к своему делу еще многое и великое, чего не требуется, опаздывают; так и мы, чтобы не только скоро, но и разительнее выставить погрешность прежнего деления в той мысли, что к царю идут важные примеры, подняли страшное бремя мифа и вынуждены были воспользоваться большею, чем нужно, его частью. Чрез это мы сделали длиннее изыскание, а конца мифу не положили: слово у нас, точно будто животное на картине, приняло, по-видимому, довольно внешнего очертания, а ясности, как бы от красок и смешения цветов, еще не получило. Между тем речью и словом гораздо приличнее, чем живописью и иным вообще рукодельем, изображать всякое животное, лишь бы уметь следовать за ними; а другим (не умеющим) нужны искусства рукодельные.

Сократ-младший. Это правильно; покажи же, что́ и где у нас еще недостаточно сказано.

Иностранец. Трудно, почтеннейший, достаточно выяснять что-нибудь более важное, не употребляя примеров; ибо каждый из нас, должно быть, узнавши все, будто во сне, на самом деле, будто потом наяву, ничего не знает.

Сократ-младший. Как ты это сказал?

Иностранец. Странно как-то в настоящем случае я поднял речь о том, что случается с нами относительно знания.

Сократ-младший. Что ж такое?

Иностранец. Самый мой пример, почтеннейший, потребовал у меня опять примера.

Сократ-младший. Так что же? Говори; ради меня-то не стесняйся.

Иностранец. Надобно говорить, если и ты готов следовать. Ведь мы знаем на детях, когда они только что начинают знакомиться с грамотой.

Сократ-младший. Что такое?

Иностранец. Что они достаточно распознают каждую из букв в слогах кратчайших и легчайших, и бывают способны отвечать о них правильно.

Сократ-младший. Как же иначе!

Иностранец. Но, касательно тех же самых букв, недоумевая в других слогах, ошибаются и мнением и словом.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Так не легче ли и не лучше ли всего на то, чего они еще не знают, наводить их следующим образом?

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Наводить сперва на все то, в чем то же самое поняли они правильно; наведши же, поставлять пред тем, чего еще не знают, чтобы чрез сравнение того и другого показать находящееся в обоих сочетаниях то же подобие и ту же природу, пока правильно понимаемое не укажется приложенным ко всему, что́ неизвестно; потом указанное, получив таким образом значение примеров, сделает то, что каждая из всех букв во всех слогах будет называться либо отличною, как от прочих отличная, либо тожественною, как тожественная и всегда себе равная.

Сократ-младший. Без сомнения.

Иностранец. Не поняли ли мы теперь достаточно, что пример-то происходит тогда, когда то же самое, находясь в другом отдельном, понимается правильно и, в приложении к тому и другому, как обоим вместе, производит одно истинное мнение?

Сократ-младший. Видимо.

Иностранец. Так удивимся ли мы, если наша душа, по природе, испытывая то же самое относительно стихий всего, иногда в известных сочетаниях узнает твердо истину насчет каждой стихии, а при других сочетаниях насчет всех стихий колеблется, – одни из них кое-как, из их соединений, понимает правильно, а когда они перенесены в длинные и не легкие слоги вещей, того же самого опять не знает?

Сократ-младший. Удивительного-то тут нет ничего.

Иностранец. Каким же образом, друг мой, мог бы кто-нибудь, выходя из ложного мнения, достигнуть хотя малой части истины и приобресть разумение?

Сократ-младший. Почти никаким.

Иностранец. Если же дело таково, то я и ты нисколько, конечно, не погрешим, взявшись сперва узнать природу целого примера по частям – в другом малом примере, с тем чтобы потом к виду царя, который очень велик, перенести вид каких-нибудь меньших (взятых для примера) вещей, и решиться, опять посредством примера, искусственно изучить уход за делами города, – дабы сновидение сменилось у нас явью.

Сократ-младший. Совершенно правильно.

Иностранец. Так надобно взяться снова за прежнее рассуждение, чтобы, поскольку весьма многие у царского рода оспаривают попечение о городах, устранить всех таких и оставить только царя. А для этого, говорили мы, нужен нам какой-нибудь пример.

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. Какой же именно пример, представляющий ту же политическую деятельность, только самый малый, предложил бы нам кто-нибудь, чтобы можно было удовлетворительно найти искомое? Хочешь ли, ради Зевса, Сократ, – за неимением какого-либо готового, – выберем по крайней мере искусство ткацкое? Да и это, если угодно, не все? Может быть, довольно будет тканья из шерсти: пожалуй, и эта отличенная нами часть ткацкого искусства засвидетельствует нам то, чего хотим.

Сократ-младший. Да, почему не так!

Иностранец. Отчего же бы нам, как прежде делили мы каждый предмет, отсекая части от частей, не сделать того же и теперь с ткацким искусством, и, по силам, с возможною краткостью, скоро пробежав все, опять прийти к тому, что́ полезно для нас в настоящем случае?

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Самое рассмотрение дела будет тебе моим ответом.

Сократ-младший. Прекрасно сказано.

Иностранец. Всё, что мы производим и приобретаем, либо помогает нам в делании чего-нибудь, либо охраняет нас от какого-нибудь страдания. Из предметов охранительных, одни – лекарства, как божественные, так и человеческие, другие – орудия защиты; из орудий защиты, одни – военные вооружения, другие – ограды; из оград, одни закрывают нас, другие оберегают от холода и зноя; из оберегалищ, одни – кровли, другие – материи; из материй, одни – ковры, другие – покровы; из покровов, одни – цельные, другие – составные; из составных, одни – сшитые, другие – держащиеся без швов; между не сшитыми, одни делаются из нитей земных растений, другие – из волос; между волосяными, одни склеены водою и землею, другие сотканы сами по себе. Так не этим ли предохранительным вещам и покровам, сделанным из того, что соткано само по себе, дали мы имя платья? А искусство, пекущееся особенно о платьях, – подобно тому, как тогда – пекущееся о городе назвали политикою, – не назвать ли нам теперь, таким же образом, по самому его делу, платьестроением? Не скажем ли притом, что и искусство ткацкое, поскольку в деле постройки платьев оно составляло самую большую часть, ничем, кроме имени, не отличается от этого платьестроения, подобно тому, как и там искусство царское не отличалось тогда от политического?

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Рассудим же после сего, что так называемое искусство построять платья кто-нибудь мог бы уже признать определенным достаточно, не сообразив, что от многих других, сродных, оно было отделяемо, а от близких к нему по работе еще не отличено.

Сократ-младший. От каких, говоришь, сродных?

Иностранец. Ты, кажется, не следовал за тем, что говорилось: поэтому надобно, как видно, идти опять назад, начав с конца. Ведь если разумеешь ты сродство, – мы сейчас от нашего искусства отсекли производство ковров, отделяя надеваемое и подстилаемое.

Сократ-младший. Понимаю.

Иностранец. Устранили даже всякую работу изо льна, веревок и всего, что справедливо назвали нитями растений; удалили также битье шерсти и всякое соединение вещей посредством вязанья и шитья, которого большая часть есть искусство сапожническое.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Отделили мы и уход за цельными покровами, – искусство кожевническое, – потом кровельное и все, применяемые к домостроительству, ко всякому плотничеству и другим искусствам, удерживающим течение жидкостей; отделили также искусства оград, доставляющие изделия против воровства и насильственных действий, занимающиеся приготовлением охранительных средств и укреплением дверей, и служащие частями искусства скреплять гвоздями; отсекли, наконец, и искусство вооружения, – отдел великой и разнообразной силы отражать врагов; а в самом начале тотчас отделили все магическое искусство лекарств, и оставили, как нам казалось, искомое, – что́ охраняет от стужи, приготовляет защиту из шерсти и получило имя искусства ткацкого.

Сократ-младший. Выходит, так.

Иностранец. Но сказанное нами, дитя мое, еще не исчерпывает дела. Ведь приступающий к приготовлению платьев вначале делает, очевидно, противное тканью.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Тканье есть отчасти какое-то сплетение.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А отчасти есть разложение того, что было составлено и сплетено.

Сократ-младший. Какое же разложение?

Иностранец. Дело искусства чесального. Или чесальное искусство мы осмелимся назвать ткацким и чесальщика – ткачем?

Сократ-младший. Отнюдь нет.

Иностранец. Да если бы кто назвал ткачеством даже искусство делать основу и уток, и то дал бы этому делу странное и ложное имя.

Сократ-младший. Как не ложное!

Иностранец. Что же? Положим ли, что и все вообще искусство валяльное и портняжное нисколько не относятся к попечению о платье и уходу за ним, или и эти искусства назовем ткацкими?

Сократ-младший. Отнюдь нет.

Иностранец. Но ведь все они вместе будут оспаривать уход-то и производство платьев у искусства ткацкого, уступая ему наибольшую часть, но многое уделяя и себе самим.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Да кроме этих, и искусства, приготовляющие орудия, посредством которых производятся ткацкие работы, должно думать, вообразят себе, что они тоже вспомогательные причины всякого ткачества.

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Так наше слово о ткацком искусстве, в той части, которую мы отличили, не достаточно ли будет определенно, если положим, что из всех попечений о шерстяном платье оно есть самое прекрасное и великое? Или мы скажем хотя нечто верное, но все-таки не ясное и не законченное, пока от искусства ткацкого не отделим и этих всех искусств?

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Итак, после сего, не сделать ли то, что́ говорим, чтобы наша речь шла в порядке?

Сократ-младший. Ка́к не сделать.

Иностранец. И вот различим сперва два искусства по отношению ко всему, что делается.

Сократ-младший. Какие?

Иностранец. Одно – в значении вспомогательной причины рождения, другое – в значении самой причины.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Все искусства, которые самого дела не производят, а только приготовляют орудия для искусств производящих, так что, если бы не было этих орудий, никогда не совершалось бы то, что́ совершать предназначено каждому искусству, – все эти искусства мы почитаем вспомогательными причинами, а те, которые производят самое дело, – (прямо) причинами.

Сократ-младший. Должно быть, так.

Иностранец. Значит, после сего, все искусства, приготовляющие веретена, челноки и всякие другие орудия, посредством которых принимают они участие в производстве одежд, мы назовем вспомогательными причинами, а имеющие уход за самыми одеждами и построяющие их, – (прямо) причинами?

Сократ-младший. Весьма правильно.

Иностранец. Но из причин, искусства промывания, исправления и всякого в том же роде попечения, при широком объеме искусства украшательного, весьма прилично принимать за часть его, – все вместе под именем искусства валяльного.

Сократ-младший. Хорошо.

Иностранец. Да и искусства чесальное, прядильное и все, относящиеся к самому производству платья, как бы части к целому, образуют также одно некоторое искусство, называющееся у всех искусством шерстопрядильным.

Сократ-младший. Как же иначе!

Иностранец. Но искусство шерстопрядильное имеет два отдела, и каждый из них есть вместе часть двух искусств.

Сократ-младший. Как?

Иностранец. Искусство чесальное и половина ткацкого, – поскольку там разделяется то, что́ одно с другим сложено, – все это, чтоб определить одним именем, относится к искусству шерстопрядильному; а на все распространялись у нас два больших некоторых искусства – соединения и разделения.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. К искусству разделения относятся искусство чесальное и все сейчас названное; ибо деление на шерсти и на основе, – действуя иным образом посредством утока, и иным – посредством рук, – получило приведенные сейчас названия.

Сократ-младший. Конечно.

Иностранец. Теперь возьмем опять, вместе с искусством шерстопрядильным, заключающуюся в нем часть соединительную; а то, что́ было разделительного, на этом все и оставим, рассекая искусство шерстопрядильное надвое – на отдел разделяющий и соединяющий.

Сократ-младший. Пускай будет разделено.

Иностранец. Но часть соединительную, в связи с шерстопрядильною, Сократ, надобно тебе снова разделить, если хотим достаточно определить названное прежде искусство ткацкое.

Сократ-младший. Пусть и должно.

Иностранец. Конечно, должно; и мы одно в ней назовем сучением, а другое – переплетанием.

Сократ-младший. Так ли я понимаю? Говоря о сучении, ты, кажется, разумеешь делание основы.

Иностранец. Не только это, но и делание утока. Скажем ли, что производство его совершается как-нибудь без сучения?

Сократ-младший. Отнюдь нет.

Иностранец. Различай же каждое и из этих; потому что это различие, может быть, тебе пригодится.

Сократ-младший. Каким образом?

Иностранец. Следующим. Из произведений искусства чесального, нечто удлинненное и получившее широту мы называем пластом шерсти.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. А свитое из этого веретеном и сделавшееся твердою пряжею назови ты основою; искусство же, занимающееся приготовлением долгих нитей, – искусством делать основу.

Сократ-младший. Правильно.

Иностранец. Но все опять, что принимает пряжу слабую и, будучи ввито в основу, представляет для вычесывания ворса соответственную мягкость, – все это напряденное мы назовем утоком, назначенное же к тому искусство – искусством прясть уток.

Сократ-младший. Очень правильно.

Иностранец. И вот та-то часть искусства ткацкого, которую мы отличили, кажется, ясна уже для всякого: ибо, когда то, что в искусстве шерстопрядильном является частью соединяющею, отделывает сеть утока и основы в форме прямой ткани, все это сплетенное мы назовем шерстяным платьем, а занятое этим искусство – искусством ткацким.

Сократ-младший. Очень правильно.

Иностранец. Пускай. Так почему же не сказали мы тотчас, что ткацкое искусство есть сплетение утока и основы, но все ходили вокруг, делая множество напрасных определений?

Сократ-младший. Но мне казалось, иностранец, что из сказанного ничто напрасно не сказано.

Иностранец. Да и не удивительно: но, пожалуй, могло бы показаться, друг мой. Так против такого соблазна, если бы он являлся и много раз после, – тут нет ничего удивительного, – выслушай некоторые соображения, которые удобно могут быть отнесены ко всем подобным случаям.

Сократ-младший. Говори только.

Иностранец. Рассмотрим же, во-первых, всякое излишество и недостаток, чтобы основательно хвалить и порицать каждый раз либо длинные некстати, либо обратные тому рассуждения о таких предметах.

Сократ-младший. Да, следует.

Иностранец. Так вот если бы об этом самом повели мы свою речь, то повели бы, думаю, не без основания.

Сократ-младший. О чем?

Иностранец. О длинноте и краткости, о всяком излишестве и недостатке. Ведь есть, действительно, искусство измерения, в отношении ко всему этому.

Сократ-младший. Да.

Иностранец. Различим же в нем две части; так как это нужно для той цели, которой мы теперь заняты.

Сократ-младший. Но говори, что́ тут различать.

Иностранец. Следующее: во-первых, взаимное общение великости и малости; во-вторых, необходимую сущность явления.

Сократ-младший. Как ты говоришь?

Иностранец. Не кажется ли тебе естественным, что большее надобно называть бо́льшим не чего другого, как меньшего, и меньшее – меньшим бо́льшего, а не иного чего?

Сократ-младший. По мне, так.

Иностранец. Что же? превышающее природу меры или превышаемое мерою, – в словах ли то, или делах, – не назовем ли мы тоже действительно бытным, – в чем особенно отличаются между нами добрые и злые?

Сократ-младший. Видимо.

Иностранец. Стало быть, нам надобно положить двоякую сущность великого и малого и двоякое деление их; затем, рассматривать их не как говорили сейчас – только одно по отношению к другому, но скорее, как теперь же сказано, полагать одну сущность в отношении взаимном, а другую – в отношении к мере. Хотим ли мы знать, для чего это?

Сократ-младший. Почему не хотеть?

Иностранец. Кто природу бо́льшего будет относить не к чему иному, а только к меньшему, у того она никогда не получит своей меры. Не правда ли?

Сократ-младший. Так.

Иностранец. Но этим способом не разрушим ли мы самых искусств и всех дел их, не упраздним ли даже искомой теперь политики и искусства, называемого ткацким? Ведь все они остерегаются того, что́ больше и меньше меры, – остерегаются не как не существующего, а как вещи, затрудняющей дело, и таким образом, сохраняя меру, совершают все доброе и прекрасное.

Сократ-младший. Как же.

Иностранец. Если же упраздним мы политику, – не будет ли после того безуспешен у нас и поиск царского знания?

Сократ-младший. И очень.

Иностранец. Стало быть, подобно тому, как в Софисте нашли мы, что есть то, чего нет, поскольку к этому идти принудило нас рассуждение: не придется ли нам и теперь, поневоле, вывести заключение, что большее и меньшее измеримы – не только одно другим, но и самым явлением меры? Потому что ведь невозможно же, чтоб был кто бесспорно политиком, или каким-нибудь иным знатоком дел, пока в этом не установится согласия.