Золотая кровь

Мира Лерман

Золотая кровь

Глава 1

Зеркало над умывальником не врало.

Кэтувидела это сразу, как только откинула со лба мокрые после сна пряди. У корней — почти на полпальца — пробивалась тёмная полоса. Своя. Настоящая.

— Чёрт.

Она замерла, прислушиваясь. За дверью — тишина.

— Дура, — сказала себе в зеркало. — Забыла настоять отвар.

Белильный состав клали раз в три дня. Сегодня как раз третий. Если наставница заметит тёмные корни до процедуры — устроит разнос. А если заметит кто-то из управленцев Кэтне знала, что хуже. Её «святость» держалась на мелочах: белые волосы, белые одежды, золотой пояс. За любое нарушение могло последовать наказание.

Пальцы уже тянулись к ракушечной пудре. Кэтрастёрла её в ладонях — белая, сухая, пахнущая известью и морем, которого она никогда не видела. Вдавила в корни.

В зеркале — бледная, худощавая, сероглазая. Бельё, рубашка, лента на волосах — всё белое. Только пояс на талии блестит жёлтым, дешёвым металлом.

Она ненавидела этот пояс. Но снимать не смела.

В дверь постучали. Коротко, привычно.

— Госпожа Каталина, вы встали?

— Да.

Кэтнатянула капюшон, прикрывая свежезабеленные корни. Пудра ложилась плотно, но она знала: к полудню начнёт осыпаться. До вечерней процедуры нужно продержаться.

— Войдите.

Служанка внесла поднос. Каша, хлеб, отвар. И новое платье — белое, с золотым шитьём по подолу. Девушка не поднимала глаз, но Кэтзаметила, как дрожат её пальцы. Не от страха перед «святой». Что-то случилось.

— Сегодня вас ждут в малой зале, — проговорила служанка. — После обеда — выход в сад.

— Спасибо.

Дверь закрылась.

Кэтсунула хлеб в рукав — кашу есть не стала. Встала к окну. Провела пальцами по корням — пудра держалась. Пока.

Солнце разбросало первые лучи, осветив окно спальни в цитадели, и некоторые крыши домов, расположившихся за её пределами, внутри общегородских стен.

Кэтсжала подоконник. Камень был холодным, шершавым — она знала каждую трещинку. Отсюда, с третьего этажа, не разглядеть лиц. Только крыши. Только дым над трубами. Только чёрную стену леса на горизонте.

Там, внизу, жила мать.

Она взяла корзину с грязным бельём. Мать работала в прачечной северного крыла. Видеться с ней можно было только так: принести вещи, забрать чистые, обменяться парой слов под надзором стражников.

Кэтвышла в коридор. Стражник у двери — молодой, с вечно испуганными глазами — кивнул.

— Госпожа, вам положено в малую залу.

— Я занесу бельё в прачечную. Наставница разрешила.

Он не стал спорить.

Прачечная находилась в подвале. Пахло щёлоком и мылом. Мать стояла у чана, красная от пара.

— Ты зачем?

— Бельё принесла.

Кэтпоставила корзину. Мать вытерла руки о передник, взяла рубашки — проверила, нет ли лишнего. Ни записки. Ни монет. Ничего, что могли бы счесть тайным сговором.

— Как ты? — спросила Кэт.

— Потихоньку, Кати-Кэт, — ответила мать, закидывая бельё в таз.

Кэтулыбнулась прозвищу. Единственная вольность, которая дозволялась матери, и та, что не дозволялась ей самой.

— А ты, Люсина? — спросила она тихо. — Ты в порядке?

Личное слово «мать» она могла произнести только про себя. Никаких личностей. Никаких вольностей. Перед ней все были равны. За этим следили.

Мать улыбнулась краем губ и ответила одними губами, без звука:

— Всё хорошо, Кати-Кэт.

Она поклонилась. Кэтсклонила голову.

— Хорошего дня, Люсина.

И поспешила покинуть прачечную.

Кэтвышла в коридор. Корзина была пустой, руки дрожали — не от тяжести.

«Всё хорошо, Кати-Кэт».

Неправда. Но другого ответа не было. К вечеру мать покинет замок и вернётся в свою хибару на окраине Белгерева. Но пока её грела мысль, что та была где-то рядом. Главное — дотерпеть до конца занятий.

Она свернула в боковую галерею, ведущую к малой зале. Стены здесь были голыми — ни гобеленов, ни знамён. Только камень, холодный и сырой. Где-то внизу, под подошвами, гудели трубы прачечной.

Как тогда.

Ей было пять.

Площадь перед храмом, толпа, запах ладана и собственного страха. Старуха в чёрном платке полоснула её по пальцу — больно, остро. Кровь потекла по руке, капнула на ладонь проверяющего. Порез затянулся у неё на глазах.

Взрослые ахнули. Кто-то упал на колени. Мать — Люсина— стояла в стороне и плакала.

Через неделю Кэтперевели в северное крыло цитадели. Ещё через месяц Люсинаперестала быть её матерью. На бумаге. Внутри — никогда. Но об этом нельзя было говорить вслух.

Кэтсжала кулак. Ногти впились в ладонь, красные полумесяцы — старые и новые — покрыли кожу. Боль помогала не разреветься. Но только её же раны золотая кровь не заживляла. Кэтбыла уязвима.

Малая зала встретила её запахом воска и пыли. Капюшон был снова высоко надвинут, прикрывая и волосы, и часть лба.

Наставница — в сером, костлявая, с голосом как скрип несмазанной петли — уже стояла у кафедры.

— Вовремя, — только и сказала она.

Как всегда. Только тон был недовольным, словно Кэтопоздала. Учитывая, что в зале никого, кроме них, не было, вероятно, наставнице хотелось начать пораньше.

— Садитесь.

Кэтсела на своё место — единственное не за кафедрой. Капюшон она снимать не стала — наставница не запрещала, но смотрела косо. Волосы почти полностью скрыты, корни под пудрой. Продержаться бы до обеда.

Наставница раскрыла «Истории золотокровок». Кэтзнала эти страницы наизусть. Истории тех, кто был до неё. Тех, кто отдал себя до капли.

Через несколько месяцев ей исполнится двадцать. Тогда от неё потребуют того же. Не замужества — на него тоже наложен запрет. Деторождение. Так говорят наставницы: «Ваше тело — сосуд. Ваша кровь — дар. Вы отдадите и то и другое». Когда ей должны были предложить пару, Кэтне знала. Она просто смотрела в окно.

— Госпожа Каталина, вы меня слушаете?

— Да, госпожа наставница.

— О чём я только что говорила?

Кэтперевела взгляд. В памяти — ни слова.

— О том, что святые отдают, не спрашивая.

Наставница поджала губы, но кивнула.

— Именно. Хорошо, что вы это помните.

Кэтпровела пальцами по руке, нащупывая бугры — они зудели, когда заживали. Пока на их месте не делали новые порезы.

После обеда — выход в сад.

Сад окружала высокая стена. Кэтзнала в ней каждую трещину. Дождалась, пока наставница отвернётся к розовым кустам, — и юркнула в заросли шиповника.

Шипы царапнули руку, но она не заметила, пока пробиралась через небольшую брешь между столбом и кладкой. Мужчина бы вряд ли пролез, но ей, бочком, было в самый раз. Оказавшись за пределами цитадели, где начинались поля, она просунула руку в глубокое отверстие между камнями, вытягивая изнутри сумку. Быстро начала раздеваться — никого не было, но вдруг.

Чёрная рубаха и такие же штаны, украденные с прачечной. Быстро собрала волосы и перевязала тряпкой.

Она оглянулась — по-прежнему никого. На дубе за полем качнулась ветка. Белое одеяние отправилось в сумку, когда со дна она извлекла два меча — деревянный, немного корявый, и железный, совершенно не острый, кроме кончика, что поблёскивал на солнце.

— Ты рехнулась, — раздался голос со стороны дерева. Кэтподняла глаза и вздохнула.

— Слезай, — бросила она, заметив в густой кроне чёрные одежды Анхелики. Лицо скрывала густая листва.

— Ты светила задницей, совершенно не прикрываясь, — раздался смешок, и подруга стала спускаться. — Что бы сказала твоя наставница.

— Она может поцеловать мою святую пятку, — ухмыльнулась Кэт.

Та спрыгнула с дерева рядом с ней, отряхивая руки.

— Привет, — поздоровалась Анхелика, широко улыбаясь.

— Не «привет». Патруль какой сегодня?

— Северную стену сменили полчаса назад. У южной никого.

— Откуда

— Я считала.

Кэтулыбнулась.

— Значит, два часа у нас есть.

Анхеликазабрала меч из руки подруги. Деревянный.

— Давай, нападай.

Кэтсжала железный меч. Рукоять потёртая, ладонь скользит.

— Без обид.

— Обижаться на тебя? — Анхеликаусмехнулась, вскидывая деревянный клинок. — Ты даже попасть не сможешь.

Кэтбьёт. В пустоту.

— Медленно.

Ещё удар. Снова мимо.

— Ты не на тренировке, — бросает Анхелика. — Ты боишься меня задеть.

— А ты боишься меня ударить.

— Это ты меня не знаешь.

Анхеликаатакует первой — без предупреждения. Деревяшка скользит по железному лезвию, царапает плечо. Кэтшипит, но не отступает.

— А крокотты будут рвать на части. И не церемониться.

— Тогда научи меня так, чтобы я не дала им себя разорвать.

— Попробуй не уклоняться, а бить в ответ. Даже если страшно. Даже если больно.

Кэткивает. Следующий удар она принимает на меч, не уворачивается — и сразу бьёт сама.

Деревяшка скользит по плечу Анхелики, не вылетает, но подруга отступает на шаг.

— Попала, — выдыхает Анхелика, потирая плечо. — В первый раз. Не ожидала.

— А крокотты не станут смотреть, куда ты бьёшь.

— Зараза.

Кэтопускает меч. Только сейчас она чувствует саднящую боль в предплечье — там, куда пришёлся удар деревяшкой. Кожа цела, но красная полоса уже набухает, обещая синяк.

— Чёрт, — она задирает рукав чёрной рубахи. — Белое платье, чтоб его, всё покажет.

Анхеликаподходит ближе, осматривает руку.

— Не кровоточит. Но синяк будет знатный.

— Наставницы увидят. Пудра в комнате.

— Тогда не показывай. Спрячь руку в складках. Скажешь, ударилась о дверь.

Кэткривится.

— Не поверят.

— А ты сделай вид, что веришь. Это их работа — делать вид, что они тебя контролируют. Твоя — делать вид, что подчиняешься.

Кэтсмотрит на подругу. Та улыбается — не широко, скорее грустно.

— Что-то придумаю. Как и всегда.

Она села прямо на землю, под дубом, откинув голову назад, и стаскивая тряпку, чтобы волосы успели чуть подсохнуть. Она всё равно спрячет их под капюшоном, но лишнего повода давать им не хотелось. Особенно после вчерашнего.

— Они вчера комнату обыскивали, — буркнула она, закручивая тряпку в жгут.

Анхеликаудивлённо посмотрела на неё, присаживаясь рядом.

— С чего?

— Сказали, что просто контроль, но мне кажется, что что-то произошло. Сегодня все какие-то нервные.

— Только в твоём присутствии или вообще?

Кэтпожала плечами.

— Вообще.

Анхеликацокнула.

— Это странно.

— Знаю.

Кэтоткинула голову на ствол, закрыла глаза. Под веками — красные пятна. Вчера, когда стражники перерыли её комнату, она стояла в углу и смотрела, как они вытряхивают матрас, переворачивают стул, заглядывают под кровать. Нашли лишнюю тряпицу — не ту, что для волос, а ту, что для лица. Спросили: «Зачем?» Она ответила: «От пыли, господа стражники». Поверили? Не знает.

— Если они найдут тайник — начала Анхелика.

— Не найдут, — говорит Кэт. Но вчера, когда она проверяла тайник, ей показалось, что мешок лежит не так, как она оставила. Или просто показалось. Она не уверена.

— А если кто-то видел, как ты лезешь?

— Тогда бы меня уже не было здесь.

Анхеликазамолчала. Потом тихо сказала:

— Ты слишком рисковала.

Кэтвздохнула, открывая глаза. Мир снова стал цветным.

— Это когда-нибудь закончится?

Она махнула рукой на поля, на десятиметровую стену позади. На Белгерев, который любила и ненавидела.

Она усмехнулась и ответила на свой же вопрос.

— Думаю, для меня всё кончится плохо.

Анхеликасела, поджав ногу.

— Не говори так. Ты этого не знаешь.

Кэтвздохнула.

— Знаешь, в этой тупой книжке есть всё — как исцеляли предыдущие святые. Записи о рождённых ими детях — о потенциально новых ветках золотой крови. Но там не описано, как жили девушки, как они умирали. Почему золотокровые рождаются не только в прямых линиях. — Она вздохнула. — Книга, наполненная такой чушью.

Анхеликамолчала. Потом тихо спросила:

— А ты хотела бы знать правду?

Кэтсорвала травинку и крутила её в пальцах.

— Не знаю. Но я просто хочу

Пронзительный звук раздался со стороны лесополосы на краю поля.

Кэтпробрало до мурашек.

— Это?

— Да, — ответила Анхелика. — Слышу.

Крокот.

Звук повторился — выше, тоньше. Не вой, не крик. Что-то между ржанием и предсмертным хрипом.

— Сколько их? — спросила Кэт, уже поднимаясь.

— Не знаю. Но одного точно слышу. Возможно, стаю.

— Сколько времени? — тихо спросила Кэт.

— Не знаю, может, четыре.

— Мать живёт у самой лесополосы, — Кэтуже поднялась на ноги. — Если крокотты там

— Кэт, нет. Тебе нужно вернуться.

— Мать уже дома.

— Кэт

— Я иду.

— Если тебя увидят — тебе конец.

— Меня не узнают. — Она затянула тряпку на волосах. — Без белых тряпок я никто.

Кэтсунула ноги в сапоги, подхватила железный меч. Деревянный оставила Анхелике— лучше так, чем с голыми руками.

— Ты идиотка, — сказала подруга, но пошла следом.

Глава 2

Она ожидала увидеть одного.

Всё поле перед не