Полная версия
— И не забудь подкармливать свои кошмары, — добавила Мортиша, поправляя воротник пальто дочери. — Они — твоя единственная верная компания в этом мире ярких красок.
В этот момент тишину двора нарушил размеренный хруст гравия. Недалеко от них, с кипой книг в руках, шел Александр Блэк. Его темные волосы казались почти нимбом в тусклом свете дня. Заметив его, Лариса Уимс заметно смягчилась в лице и жестом подозвала юношу.
— Александр! — звонко окликнула она. — Подойдите к нам на минуту.
Юноша послушно остановился и с безупречной грацией приблизился к группе. Уимс с гордостью посмотрела на Аддамсов.
— Позвольте представить вам Александра Блэка. Он прибыл к нам в начале семестра по программе обмена и уже успел стать одним из наших лучших учеников. Образец дисциплины и таланта. Александр, это семья Аддамс.
Александр вежливо склонил голову. Его голос был мягким, как дорогой бархат, но Уэнсдей заметила, как Вещь на её плече мгновенно сжался в кулак, готовый к защите.
— Рад знакомству, — произнес он, и его ясный взгляд на мгновение задержался на Уэнсдей. — Надеюсь, вам здесь понравится. «Невермор» — особенное место.
Гомес и Мортиша синхронно, словно по команде, повернули головы в сторону юноши. На мгновение воцарилось молчание. Гомес прищурился, его рука инстинктивно легла на рукоять трости.
— Какая... ослепительная безупречность, — проговорил он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между подозрением и гадливостью. — Молодой человек, от вашей положительной репутации у меня заныли старые раны. Это впечатляющее оружие — быть таким... правильным.
Мортиша же, не сводя с Александра своего тяжелого, гипнотического взгляда, едва заметно втянула носом воздух.
— Странно, — почти пропела она. — От него пахнет альпийскими лугами и свежевыстиранным бельем. Гомес, мон шер, это самое пугающее, что я встречала за последние десять лет. У него абсолютно пустая аура. Ни одной тени, ни одного пятнышка греха.
Александр ни на секунду не потерял самообладания. Он встретил взгляд Мортиши с вежливым спокойствием, хотя в глубине его глаз на миг мелькнуло нечто острое, как лезвие бритвы. Он еще раз кивнул всем присутствующим и, получив короткое «благодарю» от директора, продолжил свой путь к библиотеке.
Гомес проводил его долгим, полным сомнений взглядом, после чего снова повернулся к дочери.
— Уэнсдей, — серьезно сказал он, — этот мальчик либо святой, либо самый опасный хищник в этом лесу. В любом случае, я жду подробного отчета о его вскрытии... метафорическом или буквальном. Тот, кто нравится учителям, всегда скрывает в подвале что-то очень интересное.
Мортиша грациозно скользнула в салон машины, оставив за собой шлейф аромата ночного жасмина и тлена. Гомес последовал за ней, и Ларч с тяжелым стуком захлопнул дверь. Когда «Кадиллак» медленно тронулся с места, Уэнсдей осталась стоять на дорожке, а Вещь, выбравшись из-под её воротника, показал вслед уезжающей машине несколько быстрых и нервных знаков.
— Согласна, Вещь, — тихо ответила Уэнсдей, глядя на удаляющуюся фигуру «лучшего ученика». — Он слишком чист, чтобы быть человеком. Нам придется выяснить, где он прячет свои трупы.
Школьный дух «Невермора» в исполнении Энид оказался еще более шумным и хаотичным, чем Уэнсдей могла себе представить.
Когда «Кадиллак» окончательно скрылся за пеленой тумана, Уэнсдей почувствовала, как на её плечо легла тяжелая рука. Но это был не Вещь.
— Ну всё, предки свалили, теперь начинается настоящая жизнь! — Энид буквально светилась от избытка энергии, игнорируя тот факт, что Уэнсдей смотрела на неё как на приговоренную к казни. — Ты приехала на три недели позже всех, так что пропустила самое сочное. Но не парься, у тебя есть я — твой личный GPS по миру школьных драм!
Уэнсдей попыталась ускорить шаг, но Энид, словно яркая прилипчивая тень, не отставала, на ходу указывая на группы студентов, заполнивших внутренний двор.
— Пойдем, я покажу тебе наш зверинец. Видишь тех парней, которые пытаются укусить друг друга за уши? Это «Меха» — наши оборотни. Шумные, пахнут мокрой псиной и постоянно воруют бекон из столовой. Я, кстати, из них, но я — «недобор», когти только по праздникам вылезают.
Они прошли мимо фонтана, где группа студентов в темных очках сидела в полном молчании.
— Это «Клыки», — понизила голос Энид. — Вампиры. Считают себя элитой, потому что могут не моргать по три часа. А вон там, у воды — «Чешуйки». Сирены. Если увидишь, что они снимают украшения, беги, иначе их пение превратит твои мозги в розовое смузи.
Вдруг Энид резко замерла и начала неистово махать рукой парню в шапке-бини, который неловко споткнулся о корень дерева, заметив её.
— О-о-о, а это Аякс! — прошептала она, и её щеки стали еще розовее куртки. — Он из «Каменных лиц», ну, горгонов. Один взгляд на его змей под шапкой — и ты буквально застынешь от восторга. У нас с ним... ну, понимаешь, всё сложно, но я очень надеюсь, что к Дикому балу мы перейдем от «привет-пока» к чему-то более монументальному. Главное, чтобы он меня случайно не петрифицировал на первом свидании.
Уэнсдей скользнула взглядом по группе подростков без лиц, которые стояли чуть поодаль, словно живые манекены.
— А эти? Потеряли индивидуальность в местной прачечной? — безжизненно спросила она.
— А, это Безликие, — отмахнулась Энид. — Они тихие. Идеальные слушатели, если тебе нужно выговориться, но играть с ними в «верю-не верю» — дохлый номер.
Уэнсдей остановилась, вновь заприметив Александра Блэка. Он всё так же сидел под старым дубом, погруженный в чтение. Вокруг него крутились сразу несколько сирен, но он, казалось, находился в ином измерении.
— А он? — безжизненно спросила Уэнсдей. — К какому виду изгоев относится наш «образец дисциплины»?
Энид мечтательно вздохнула, поправляя ярко-розовую прядь.
— Вот тут-то и загвоздка. Никто не знает! Он приехал в первый же день семестра и сразу стал местной иконой. Директор Уимс от него в восторге, учителя ставят его в пример, а девчонки... ну, ты видела. Он вежливый, умный и при этом ни с кем не сближается. Его называют «Принцем Невермора». Ходят слухи, что он из древнего угасающего рода, где-то из Европы, но он сам только улыбается в ответ.
Энид придвинулась ближе к Уэнсдей, перейдя на заговорщический шепот:
— Но есть одна сплетня. Бьянка — королева сирен — пыталась его «прощупать» своим голосом. И знаешь, что? На него это не подействовало. Вообще. Он просто перевернул страницу и спросил, не хочет ли она чаю. С тех пор Бьянка его ненавидит и обожает одновременно.
Уэнсдей проводила Александра взглядом. Вещь на её плече снова занервничал, быстро постукивая пальцами по её ключице.
— Ангелы, которые не поддаются голосу сирен, — прохладно заметила Уэнсдей. — В моих книгах такие существа обычно оказывались либо бездушными големами, либо профессиональными убийцами.
— Ой, да ладно тебе! — Энид пихнула её в бок. — Может, он просто... ну, знаешь, хороший человек? Хотя в «Неверморе» это, пожалуй, самый редкий вид изгоев. Идем, покажу столовую. Сегодня день «загадочного мяса», и если мы не поторопимся, оборотни съедят даже подносы!
Путь к столовой пролегал через длинную галерею, украшенную портретами самых выдающихся и пугающих выпускников «Невермора». Энид не умолкала ни на секунду, исполняя роль экскурсовода по школьному аду.
— И самое главное, — Энид наклонилась к Уэнсдей, понизив голос до театрального шепота, — остерегайся Бьянки Барклай. Она — королева сирен и местная пчеломатка. Если увидишь её в бассейне, не вздумай соревноваться — она чувствует твое поражение еще до того, как ты коснешься воды.
В этот момент из-за поворота, едва не столкнувшись с ними, вышел высокий парень с растрепанными волосами и пронзительным взглядом. В руках он держал блокнот, испачканный углем. Он замер, на мгновение задержав взгляд на Уэнсдей, словно пытался зарисовать её образ в памяти, а затем молча кивнул и прошел мимо, оставив после себя запах краски и терпкого одиночества.
— А вот это был Ксавье Торп, — Энид проводила его взглядом, полным сочувствия. — Главный меланхолик школы. Он потрясающе рисует, но его картины... скажем так, они иногда оживают. Раньше он встречался с Бьянкой, представляешь? Самая яркая и самая мрачная пара года. Но там всё закончилось сложно, громко и с кучей разбитой посуды. Теперь он сторонится всех, а Бьянка прожигает его взглядом на каждом обеде.
Уэнсдей посмотрела вслед Ксавье. Его аура была пропитана секретами, которые она была не прочь вскрыть, как старую консервную банку.
— Тайны всегда интереснее открытых лиц, — прохладно заметила она.
Заметив, что Вещь на плече Уэнсдей нервно барабанит по пуговице пальто, Энид вдруг засияла. Она порылась в своем бездонном розовом рюкзаке и извлекла оттуда изящный тюбик.
— Слушай, — обратилась она к руке, — я заметила, что у тебя кожа совсем загрубела от этой дороги. У меня есть корейский крем с экстрактом ночного кактуса и маслом ши. Полное восстановление кутикулы и никакой липкости! Попробуешь?
Уэнсдей скептически приподняла бровь, готовясь осадить соседку, но Вещь... Вещь вдруг замер. Он осторожно спрыгнул с плеча Уэнсдей на протянутую ладонь Энид. После того как она выдавила капельку ароматного крема, рука начала блаженно втирать его в фаланги, имитируя нечто вроде довольного потягивания.
Через секунду Вещь одобрительно постучал пальцами по ладони Энид и даже кокетливо помахал ей «мизинцем».
— Предатель, — констатировала Уэнсдей, хотя в глубине души была удивлена. — Стоило пообещать тебе мягкую кожу, и ты уже готов продать наши семейные секреты за порцию розовой жижи.
— Ой, да ладно тебе, Уэнсдей! — Энид хихикнула, убирая крем. — Каждому нужно немного заботы, даже если ты — оторванная конечность. Вещь, у меня в комнате еще есть пилочка с алмазным напылением, заходи вечерком!
Вещь ответил энергичным жестом «Окей», а Уэнсдей лишь тяжело вздохнула.
— Если мы закончили с косметическими процедурами, — отчеканила она, — я бы хотела увидеть место, где нас будут кормить тем, что здесь называют едой.
Школьная столовая встретила Уэнсдей гулом голосов и какофонией запахов, от которых у неё едва не возникло желание добровольно отправиться в склеп. Это было просторное помещение с высокими сводами, где за длинными дубовыми столами четко прослеживалась иерархия изгоев.
— Вот оно, сердце «Невермора»! — Энид бодро зашагала вперед, маневрируя между подносами. — Смотри, вон там, у окна, «Клыки». Они всегда едят что-то красное и обсуждают, чей род древнее. А посередине — оборотни, там всегда шумно и летят кости. Мы сядем вон там, поближе к...
Энид не договорила. Путь им преградила группа студентов, в центре которой, словно на невидимом троне, сидела Бьянка Барклай. Её серебристые глаза холодно блеснули, а на губах заиграла снисходительная улыбка, которую она обычно приберегала для тех, кого считала ниже своего достоинства.
— Энид, — протянула Бьянка, даже не глядя на неё, её внимание было приковано к Уэнсдей. — Я слышала, у тебя новая соседка. Но я не ожидала, что она будет выглядеть так, будто её только что эксгумировали.
Уэнсдей остановилась. Вещь, всё еще наслаждаясь мягкостью крема на пальцах, спрятался в кармане её пальто, готовый выскочить в любой момент.
— Бьянка, это Уэнсдей Аддамс! — попыталась сгладить ситуацию Энид, но в её голосе чувствовалась легкая дрожь. — Она... она очень талантливая, и она приехала всего через три недели после начала...
— Три недели — достаточный срок, чтобы понять, кто здесь правит, — перебила Бьянка, медленно вставая. Она сделала шаг к Уэнсдей, и по залу прошел шелест: «Чешуйки» притихли, предвкушая зрелище. — В «Неверморе» мы не любим тех, кто опаздывает. Особенно если они выглядят как персонажи черно-белого кино.
Уэнсдей ответила ей взглядом, в котором не было ни капли страха — лишь научный интерес патологоанатома.
— Твоя уверенность в себе впечатляет, — голос Уэнсдей прозвучал как хруст кости под тяжелым сапогом. — Обычно такая спесь встречается у людей, которым нечего предложить, кроме своего голоса. Я слышала, сирены поют, когда им нечего сказать. Надеюсь, ты не собираешься здесь музицировать? У меня очень чувствительный слух к фальшивым нотам.
Бьянка на мгновение замерла, её глаза сузились. В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как на кухне упала вилка.
— Ого, — прошептала Энид, пятясь назад. — Это было... жестко.
Бьянка усмехнулась, но в её взгляде появилось нечто опасное.
— У тебя острый язык, Аддамс. Но здесь, в «Неверморе», одних слов мало. Посмотрим, как ты запоешь, когда столкнешься с реальностью.
Она круто развернулась, взмахнув волосами, и отошла к своей компании. Энид облегченно выдохнула, схватив Уэнсдей за локоть.
— Ты с ума сошла! Никто так не разговаривает с Бьянкой! Она же... она же тебя уничтожит!
— Она уже сделала это в своем воображении, — безразлично ответила Уэнсдей, направляясь к раздаче еды. — Но воображение сирен так же мелко, как и их среда обитания.
В этот момент Уэнсдей почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, она увидела Ксавье Торпа. Он сидел в углу, один, и его рука быстро двигалась по бумаге блокнота. Когда их глаза встретились, он не отвел взгляда, лишь едва заметно приподнял бровь, словно ставя оценку её выступлению.
Вечер в «Офелия Холл» наступил быстро, окутав замок густыми синими тенями. В комнате установилось странное, почти симфоническое разделение звуков. С одной стороны — агрессивно-бодрый поп-рок, доносящийся из наушников Энид, а с другой — сухой, ритмичный лязг печатной машинки, напоминающий пулеметную очередь.
Уэнсдей сидела за своим столом, идеально выпрямив спину. Чистый лист бумаги стремительно заполнялся черными буквами.
«Мой первый день в "Неверморе" напоминает вскрытие без анестезии: шумно, грязно и полно неприятных открытий. Академия кишит изгоями, которые настолько отчаянно пытаются казаться нормальными, что это вызывает у меня рвотный рефлекс. Сирены с их фальшивыми голосами, оборотни, чьи амбиции не идут дальше куска сырого мяса... И Ксавье Торп. Художник, который смотрит на мир так, будто тот уже мертв. Возможно, в этом мы с ним сойдемся...»
Она на мгновение замерла, прислушиваясь к странному шороху за спиной. Обернувшись, Уэнсдей увидела картину, которая заставила бы её предков содрогнуться от ужаса.
Вещь, её верный сообщник и наследник семейных тайн, удобно расположился на пушистом розовом коврике Энид. Рядом стояла целая батарея баночек с блестками, масками и лосьонами. Энид, высунув кончик языка от усердия, аккуратно наносила на «запястье» Вещи густую зеленую субстанцию.
— Тебе понравится, Вещь! Это маска с морскими водорослями, она выводит токсины, — ворковала Энид. — После неё твои швы будут выглядеть просто божественно, такими эластичными!
Вещь в ответ блаженно растопырил пальцы и издал серию довольных щелчков по паркету.
— Вещь, я разочарована, — голос Уэнсдей разрезал воздух, как лезвие. — Твоя преданность семье оказалась дешевле, чем экстракт ламинарии. Если завтра ты не сможешь держать нож из-за «излишней мягкости», я использую тебя как подставку для карандашей.
Рука на мгновение замерла, виновато поджав указательный палец, но Энид лишь весело отмахнулась.
— Ой, да ладно тебе, Уэнсдей! Даже суровым наемникам нужен спа-день. Кстати, как тебе первый день? Кроме того, что ты едва не устроила дуэль на вилках с Бьянкой?
Уэнсдей повернулась обратно к машинке, и её пальцы снова застучали по клавишам.
— Это место — лабиринт из дешевых секретов и гормональных всплесков. Но Бьянка — это всего лишь шум. Меня больше беспокоит «чистота» некоторых местных обитателей.
Утро в «Неверморе» началось с пронзительного звона колокола, который Уэнсдей сочла бы приятным, если бы он не означал начало учебного дня. Коридоры академии мгновенно заполнились хаосом: оборотни на бегу дожевывали сэндвичи, сирены поправляли украшения, сверяясь с каждым зеркалом, а горгоны в низко надвинутых шапках старались ни с кем не сталкиваться взглядами.
Уэнсдей шла сквозь толпу, словно ледокол, заставляя студентов инстинктивно расступаться. Энид, как обычно, семенила рядом, пытаясь на ходу докрасить ногти и пересказать расписание.
— Первый урок — ботаника у мисс Торнхилл, это в теплицах, — тараторила Энид. — Она единственная «норми» в штате, но ведет себя так, будто родилась среди мандрагор. Главное, не давай плотоядным плющам пробовать твои пальцы на вкус, они очень привередливы.
Они свернули во внутренний дворик, где суета была особенно заметна. Уэнсдей невольно замедлила шаг. Возле фонтана стояла группа старшекурсниц, которые о чем-то оживленно шептались, то и дело бросая восторженные взгляды в сторону каменной арки. Там, в тени колонн, Александр Блэк о чем-то негромко разговаривал с Ксавье Торпом.
Картина была странная: безупречный, залитый утренним светом Александр и Ксавье, чей вид — испачканные краской пальцы и хмурый взгляд — резко контрастировал с «ангельским» образом собеседника. Ксавье что-то резко ответил, сложив руки на груди, на что Александр лишь понимающе улыбнулся и похлопал его по плечу. Этот жест выглядел настолько покровительственным, что Уэнсдей почувствовала, как Вещь в её рюкзаке недовольно шевельнулся.
— Видишь? — Энид проследила за её взглядом. — Даже наш угрюмый художник не может устоять перед обаянием Блэка. Хотя, судя по лицу Ксавье, он скорее предпочел бы сейчас рисовать его на эшафоте, чем обсуждать учебный план.
— Дружба между хищником и его жертвой всегда начинается с вежливости, — прокомментировала Уэнсдей, отворачиваясь. — Идем, я не хочу опоздать на встречу с растениями, которые хотя бы не скрывают своего желания меня съесть.
В теплицах пахло прелой землей и чем-то приторно-сладким. Студенты занимали места за длинными столами, уставленными горшками с подозрительно шевелящейся зеленью. Уэнсдей выбрала самое удаленное место, но, к её неудовольствию, Ксавье Торп, зашедший в класс последним, сел за соседний верстак.
— Твоя очередь удивлять, Аддамс, — негромко произнес он, не глядя на неё и раскладывая свои инструменты. — В школе только и разговоров, что о твоем «теплом» приеме Бьянки в столовой. Она обычно не прощает таких публичных пощечин.
— Я не даю пощечин, Ксавье, — Уэнсдей методично натягивала резиновые перчатки. — Я провожу трепанацию эго. Если Бьянка хочет мести, пусть встает в очередь. Мой список врагов длиннее, чем история этого замка.
Ксавье едва заметно усмехнулся и открыл блокнот. Уэнсдей боковым зрением заметила на свежей странице резкие, быстрые штрихи — очертания ворот школы и чей-то силуэт, подозрительно напоминающий её собственный.
Учебный день превратился в череду испытаний для нервной системы Уэнсдей. После теплиц, где она демонстративно игнорировала Ксавье, последовала история изгнаний. Кабинет напоминал пыточную, но только из-за обилия пыли и невыносимо скучных дат. Пока учитель монотонно бубнил о восстаниях средневековых монстров, Уэнсдей методично выстраивала на полях тетради схему идеального побега из школы.
— Ты пропустила контрольную по инквизиции, — прошептал Ксавье, сидевший за соседним столом. Он снова пытался поймать её взгляд. — Могу одолжить конспекты.
Уэнсдей даже не повернула головы, её перо продолжало чертить острые, как шипы, линии.
— Моя семья была по обе стороны инквизиции, Торп. Я знаю об этом периоде больше, чем написано в твоих засаленных бумажках. И я не принимаю подачек.
Затем наступило время урока музыки в готическом зале с высокими сводами. Пространство было заполнено студентами с самыми разными инструментами: от классических скрипок до странных арф, на которых играли сирены. В воздухе стоял хаос из звуков настройки, который Уэнсдей сочла бы приятным, если бы он не предвещал попытку сотворить «искусство».
Уэнсдей достала свою виолончель. Черное дерево инструмента поглощало тусклый свет ламп, а смычок в её руке выглядел как изящное холодное оружие.
— Опять виолончель? — раздался за спиной знакомый голос. Бьянка Барклай, державшая в руках флейту из темного дерева, остановилась рядом. — Это так... предсказуемо. Хочешь казаться особенной, выбирая самый мрачный инструмент?
Уэнсдей медленно провела канифолью по смычку.
— Виолончель не пытается казаться особенной, Бьянка. В отличие от флейты, она не нуждается в чужом дыхании, чтобы звучать. Она резонирует с пустотой. Тебе, как сирене, должно быть знакомо чувство, когда внутри ничего нет, кроме эха.
Бьянка прищурилась, но прежде чем она успела ответить, преподаватель постучал палочкой по пюпитру. Задание было простым: свободная импровизация на заданную тему «Одиночество».
Когда очередь дошла до Уэнсдей, зал погрузился в мертвую тишину. Она не играла мелодию в привычном понимании — она извлекала из виолончели звуки, которые могли бы сопровождать падение проклятой династии. Смычок терзал струны, рождая низкий, рокочущий гул, напоминающий стон самой земли под тяжестью кладбищенских плит. Это была симфония разложения и величественного одиночества; звуки рикошетили от каменных сводов, становясь осязаемыми, словно ледяной туман, пробирающийся под одежду. В каждом движении Уэнсдей сквозила холодная ярость, превращающая музыку в погребальный костер, который не согревал, а лишь освещал пустоту.
На балконе для зрителей Ксавье Торп замер, вцепившись пальцами в резные перила. Он не рисовал. Он слушал, и в его взгляде читалось странное, почти болезненное узнавание — словно эта музыка была написана чернилами из его собственных кошмаров. Внизу, в полумраке зала, безликие студенты застыли, как безжизненные манекены, а Бьянка Барклай невольно сжала свою флейту так сильно, что побелели костяшки пальцев.
Когда последний вибрирующий аккорд затих, оставив после себя лишь звон в ушах, Уэнсдей медленно опустила смычок.
— Твоя музыка... она не для живых, Аддамс, — тихо, почти с опаской произнесла Бьянка, когда общее оцепенение спало.
— Живым она и не нужна, — безжизненно ответила Уэнсдей, не глядя на неё. — Они слишком заняты тем, что тратят свое время впустую.
После урока, когда Уэнсдей аккуратно укладывала виолончель в чехол, к ней подлетела Энид, чьи разноцветные когти нервно постукивали по чехлу телефона.
— Уэнсдей, это было... ну, очень депрессивно! Даже для тебя! У меня мурашки до сих пор бегают марафон по спине, — Энид попыталась улыбнуться, хотя в глазах еще стоял холод от услышанного. — Слушай, сейчас будет свободный час. Пойдем в город? Аякс обещал показать мне новые трюки на скейте у фонтана в Джерико. Там открылась лавка с винтажными пластинками, тебе должно понравиться — там пахнет плесенью и старым пластиком! Пойдем, развеемся?
Уэнсдей застегнула тяжелый замок чехла. Звук металла прозвучал как окончательный приговор.
— Развеиваться — удел праха и плохо закрепленных улик, Энид. У меня другие планы.
— Ой, да ладно, — разочарованно протянула подруга. — Неужели ты весь вечер просидишь в нашей комнате?
— Свое свободное время я трачу на роман, — отчеканила Уэнсдей, закидывая рюкзак на плечо. — Мои герои не могут вечно томиться в застенках моего воображения только потому, что тебе захотелось посмотреть на горгон, падающего со скейта. Каждое пропущенное слово — это предательство сюжета. А я не прощаю предательств.
Вещь, высунувшись из рюкзака, разочарованно поник пальцами. Он явно рассчитывал на новую порцию увлажняющего крема из Джерико, но, встретив ледяной взгляд Уэнсдей, тут же послушно спрятался обратно.
— Ладно-ладно, пишущая машинка важнее личной жизни, я поняла, — вздохнула Энид, уже на ходу поправляя берет. — Тогда увидимся перед отбоем. Постарайся не убить никого в своем романе слишком жестоко... хотя кого я обманываю?
Уэнсдей проводила её взглядом и направилась в сторону «Офелия Холл». Одиночество было единственным обществом, которое она по-настоящему ценила.
В комнате царил привычный для Уэнсдей полумрак, нарушаемый только сухим, беспощадным стрекотом печатной машинки. Вещь, расположившись на краю стола, увлеченно перелистывал каталог винтажных ножей, иногда одобрительно постукивая по изображениям особенно острых лезвий.
