Ведьма поневоле. Тайга

А нас ждало белое пятно на карте. Локация, не прописанная в википедии. Я пыталась вспомнить, что там вообще? Тайга? Сибирь? Край географии?

— Знаешь, мам, — сказала я, глядя на свое отражение в темном стекле. Оттуда на меня смотрела всклокоченная, бледная девчонка с какими-то испуганными глазищами. — А вообще… Это и к лучшему.

— Что к лучшему? — не поняла мама.

— Что мы едем. Нам это нужно.

— Нужно? — мама горько усмехнулась. — Тащиться на край света, тратить последние деньги?

— Да, — твердо сказала я. — Нам нужен... патч. Апдейт. Посмотри на нас. Папа болеет. Денег нет. Ты вся на нервах. Мы застряли, мам. Нам нужна сила, чтобы всё это исправить.

Мама замолчала. Посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.

— Ты думаешь, эта… прабабка, которую я раз в жизни видела, нам поможет?

— Я думаю, хуже уже не будет, — ответила я. — А если она правда ведьма... то я из неё эту силу вытрясу. Даже если придется лететь на метле. Ради папы. Ради нас всех.

Мама ничего не ответила. Просто вздохнула и обняла меня.

До старта миссии оставалось сорок восемь часов. Я закрыла глаза и представила тайгу. Не ту, из учебника географии, а настоящую. Древнюю. Кажется, каникулы переставали быть скучными.

Глава 2

У стариков в прошивке есть какой-то баг с таймерами сна. Серьезно. Им почему-то кажется, что если они встанут в шесть утра, то Вселенная от этого станет лучше. Или, может, они боятся пропустить конец света?

Бабушка Вера приперлась в восемь. Для нормального человека в каникулы это — глубокая ночь. Я дрыхла без задних ног, мне снилось что-то приятное и бессмысленное, вроде бесконечного запаса холодной колы. И тут — дзынь! Звонок в дверь прозвучал как старый советский будильник, про которые рассказывал папа. Ну, из тех, что и мертвого разбудят.

Я натянула одеяло на голову, все еще надеясь, что это глюки (наивная). Или еще сон. Но потом в коридоре послышался тихий мамин голос, шуршание пакетов и тот самый «дизельный» рокот бабушки, который напоминал мне звук тех древних пикапов в Египте.

Пришлось вставать. Когда я выползла на кухню, зевая так, что реально боялась рот порвать, бабушка уже восседала за столом, как купец первой гильдии. Перед ней лежала пухлая пачка денег. Пятитысячные, тысячные. Рыжие и синие бумажки, от которых пахло чем-то старым. Видимо самой бабушкой.

— Вот, — сказала она, придвигая пачку к маме. — Тут на всё хватит. И на дорогу, и на еду, и... на всякий случай.

Мама смотрела на деньги с ужасом. Для неё это были не просто цветные бумажки. Это был контракт. Подпишешь — и всё, обратной дороги нет.

Папа на кухню не вышел. Но когда бабушка проходила мимо его двери в туалет, я заметила, как они переглянулись. Дверь была приоткрыта. Папа лежал, отвернувшись к стене. Но услышав шаги, всё же повернул голову.

Взгляд у него был... тяжелый. Недобрый. Наверное, так солдат в окопе смотрит на вшивую гимнастерку. С отвращением, но понимая, что деваться некуда. Он прекрасно понимал, кто именно подбил нас на этот безумный квест, кто главный квестодатель этой суицидальной миссии. Бабушка этот взгляд поймала, сбилась с шага, но промолчала. Только спину выпрямила ещё сильнее.

— Билеты я взяла, — сообщила она, вернувшись на кухню. — Электронные. Распечатала на всякий случай (не ожидала от нее, продвинутая, когда надо… ей надо), мало ли что у вас там в телефонах ваших заглючит.

Ну, конечно. Она всё продумала. Купила билеты заранее, чтобы отрезать нам пути к отступлению. Чтобы совесть загрызла нас насмерть еще до того, как мы решим передумать.

— Собирайтесь, — скомандовала она. — Я тут побуду, суп сварю, за Денисом пригляжу. Да и за Сашкой. А вы дуйте в магазин. Список составили?

Список у мамы был. Длиной с рулон туалетной бумаги.

Сборы — это отдельный вид пытки. Особенно когда собирается мама. Ей вечно кажется, что мы едем не в тайгу, а колонизировать Марс, и всё, что мы не возьмем с собой, нам придется синтезировать из молекул воздуха.

— Мам, зачем? — простонала я, вытаскивая из её чемодана утюг. — Ну вот объясни мне логику. Зачем тебе «Тефаль» в лесу? Ты там что гладить собралась? Мох? Или ты думаешь, там розетки на каждой сосне растут? USB-порт в березе?

— Ну мало ли... — мама растерянно прижала утюг к груди. — Вдруг там в деревне есть электричество? Вещи помнутся в чемодане... Мы же к людям едем. Нельзя выглядеть как оборванцы.

— Мам, мы едем к умирающей ведьме, — напомнила я. — Ей глубоко фиолетово, мятая у тебя футболка или нет. Ей главное, чтобы мы доехали живыми.

Утюг мы оставили. Но бой за фен мама выиграла. Сказала, что без фена она никуда не поедет, даже если ей придется крутить педали динамо-машины.

В торговый центр мы поехали на такси. Москва жила своей обычной жизнью. Люди бежали по эскалаторам, пили смузи, покупали шмотки. Кондиционеры гудели, создавая иллюзию вечной весны.

Мама сразу потащила меня в аптеку, а потом в отдел бытовой химии.

— Спрей от комаров, — бормотала она, сгребая с полки баллончики. — «Дэта», «Москитол»... Какой лучше? Давай возьмем все. И фумигатор. И спиральки, которые поджигать надо.

— Мам, если там настоящая тайга, эти пшикалки для местных комаров — как приправа к блюду, — хмыкнула я. — Только аппетит разыграется.

Мама не слушала. Она нагребла полную корзину: влажные салфетки, сухой шампунь, кремы для рук, пластыри. Она строила вокруг себя стену из привычных вещей, пытаясь отгородиться ими от неизвестности.

— Теперь одежда, — сказала она решительно. — Тебе нужны теплые лосины. И свитер. Красивый, с оленями.

— Нет, — я уперлась ногами в кафельный пол. — Нет, мам. Хватит.

— Что «хватит»?

— Хватит покупать всякую фигню. Пошли за нормальным лутом.

Я взяла её за руку и потащила на второй этаж. Туда, где висела вывеска «Экспедиция» и какой-то магазин для охотников и рыболовов с суровым названием типа «Тайга-Мастер».

Мама упиралась.

— Маша, зачем нам туда? Там же для мужиков! Там удочки и ружья!

— Там вещи, которые спасают жизнь, мам. Поверь мне. Я знаю.

Мы зашли внутрь. Тут пахло резиной, смазкой и дорогой кожей. Продавец, бородатый мужик в камуфляжной жилетке, посмотрел на нас с легким удивлением. Две городские фифы: мама в легком платье и я в джинсах и футболке с принтом «Game Over».

— Нам нужен нож, — сказала я, подходя к витрине.

— Нож? — переспросила мама слабым голосом. — Зачем тебе нож, Маша? Хлеб резать?

— И хлеб тоже.

Я рассматривала витрину. Взгляд скользил по блестящим лезвиям. Нет, эти складные игрушки — ерунда. Сломаются на первой же ветке. Мне нужно что-то серьезное. Фиксед. С толстым обухом.

— Вот этот, — я ткнула пальцем в стекло. «Кизляр», простая надежная рукоять, черненое лезвие. — И огниво.

— Огниво? — мама округлила глаза. — Это как в сказке Андерсена? У нас же зажигалки есть!

— Зажигалка промокнет. Газ кончится. Кремень вылетит. А огниво работает всегда. Даже если ты искупался в болоте.

Я повернулась к продавцу.

— Можно посмотреть?

Мужик хмыкнул, достал нож. Я взяла его в руку. Тяжелый. Приятная тяжесть. Рукоять легла в ладонь как влитая. Это не кухонный ножик, которым мама режет колбасу. Это инструмент. Оружие. Друг.

В пустыне у меня был только обломок камня. Если бы у меня был такой нож... может, всё было бы проще.

— Берем, — сказала я. — И еще вон тот фильтр для воды. Мембранный.

— Маша! — взмолилась мама. — Это же стоит кучу денег! И зачем нам фильтр? Мы будем пить кипяченую! Или бутилированную купим!

— Мам, — я посмотрела ей в глаза. Серьезно. Без тени улыбки. — В тайге нет «Пятерочки» с бутилированной водой. А кипятить не всегда есть время. Ты хочешь, чтобы мы подцепили дизентерию или лямблий из речки? Помнишь, как я в инфекционке лежала после Египта? Хочешь повторить?

Упоминание инфекционки подействовало. Мама побледнела и сдалась.

— Ладно. Бери. Но это ужас какой-то... Нож... Огниво... Мы что, на войну едем?

— Мы едем в зону повышенной сложности, — буркнула я, отдавая нож продавцу на кассу. — Лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь.

Мы вышли из магазина с пакетом, в котором лежали: нож (я спрятала его поглубже, чтобы мама не нервничала), огниво, хороший фонарь на лоб, моток паракорда и тот самый фильтр. Плюс пара комплектов термобелья, которое реально греет, а не просто «красивое с начесом», но при этом абсолютно бесполезное.

Мама шла рядом, прижимая к себе пакет с шампунями и влажными салфетками. Она выглядела потерянной. Ей казалось, что мы сошли с ума (вернее не мы, а конкретно я).

А мне казалось, что я наконец-то надела правильную броню.

Впереди был Красноярск. Енисей. И неизвестность.

Но теперь у меня был нож. И это странным образом успокаивало. Как будто я сохранилась перед входом в темную пещеру.

Вставать в четыре утра — это преступление против человечества. Организм в это время находится в режиме гибернации, и попытка его запустить напоминает старт двигателя в мороз минус тридцать: всё скрипит, сопротивляется и глохнет.

Мы выползли в прихожую, как зомби. Свет лампочки резал глаза. Чемоданы стояли у порога, как немые стражи, готовые конвоировать нас на этап.

Сашку будить не стали. Он спал, раскинувшись звездой на кровати, и пускал пузыри. Папа сказал, что сам ему всё объяснит, когда тот проснется. Соврет что-нибудь про срочную командировку или секретную миссию. Сашка поверит. В пять лет верить легко.

Прощание вышло... тягучим.

Папа стоял в дверях, опираясь плечом о косяк. В растянутой домашней футболке, бледный, с трехдневной щетиной. Он старался улыбаться, но улыбка выходила жалкой.

— Ну, девчонки... — сказал он и замолчал. Горло перехватило.

Мама тут же повисла у него на шее. Начала всхлипывать, шептать какие-то глупости про таблетки, про еду в холодильнике, про то, чтобы он не забывал мерить давление. Папа гладил её по спине, смотрел поверх её макушки на меня, и в глазах у него была тоска.

Мы стояли так минуту, две, пять.

Бабушка Вера уже обулась. Она стояла у лифта, демонстративно глядя на часы. Часы у неё были массивные, командирские, на широком ремне — не женский аксессуар, а тактический прибор.

— Аня, — сказала она наконец. Голос прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Регистрация не резиновая. Опоздаем — пешком пойдешь.

Мама оторвалась от папы. Лицо мокрое, тушь потекла.

— Пока, пап, — я подошла, обняла его. Он был теплый и пах лекарствами и сном.

— Будь умницей, Маш, — шепнул он мне в ухо. — И приглядывай за ними. Ты у меня теперь... за старшего.

— Я знаю, пап.

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Этот звук — щелк— отозвался у меня где-то в желудке. Всё. Мы отрезаны. Уровень загружается.

В аэропорту было… никак. Скучно. И это было прекрасно.

После того, что случилось в прошлый раз (когда поездка в Египет превратилась в адский квест на выживание), я ценила скуку. Я любила очереди на досмотр. Я обожала бубнящий голос диктора: «Пассажир Иванов, пройдите к выходу номер семь». Это была музыка нормальной жизни.

На этот раз телефон у меня никто не отбирал. Мама даже не заикнулась. Она, кажется, усвоила урок: лишать связи человека в XXI веке — это не воспитание, а саботаж.

Пока мы ждали посадку, я сидела на жестком кресле и скроллила экран. Но не ТикТок и не Инсту.

Я собирала данные.

«Красноярский край. Климат». «Тайга. Опасности». «Как развести костер из сырых дров». «Что делать при встрече с медведем».

Информации было много, и она не радовала. Клещи, гнус, болота, медведи-шатуны (хотя летом они вроде не шатуны, а просто медведи, но легче от этого не становилось). Я читала форумы выживальщиков, сохраняла карты в оффлайн-режим, качала справочники съедобных растений.

— Маша, не порть глаза, — вяло сказала мама, жуя какой-то резиновый круассан из буфета.

— Я качаю мануалы, мам, — буркнула я. — Чтобы мы не сдохли, если заблудимся.

Бабушка Вера одобрительно хмыкнула, не отрываясь от сканворда.

Полет до Красноярска прошел в режиме «телепортация». Я просто вырубилась сразу после взлета и открыла глаза, когда шасси коснулись бетонки. Четыре часа выпали из жизни.

А вот в Красноярске началось самое интересное. Нам предстояла пересадка на местный рейс до Енисейска. Я ожидала увидеть «Боинг» поменьше или какой-нибудь «Суперджет».

Ага. Разбежалась. На летном поле нас ждал... пепелац.

Это был Ан-24. Я погуглила название, пока мы ехали к нему в автобусе. Винтовой самолет, разработанный еще при царе Горохе... то есть в пятидесятых годах прошлого века. Он выглядел как экспонат из музея дизельпанка. Два пропеллера, крылья сверху, фюзеляж какой-то пузатый и трогательно-беззащитный.

— Мы на этом полетим? — спросила мама. Глаза у неё стали по пять рублей. — Он же... он же старый!

— Надежный, как автомат Калашникова, — отрезала бабушка Вера, бодро шагая к трапу. — Не дрейфь, Анька. Такие еще сто лет летать будут. Там ломаться нечему, одна механика.

Внутри пахло керосином и старой обшивкой. Кресла были узкие, иллюминаторы — круглые и мутные, как бутылочное стекло.

Когда двигатели завелись, самолет затрясся так, будто у него случился эпилептический припадок. Шум стоял такой, что разговаривать было невозможно. Можно было только орать.

— Пристегнитесь! — прокричала стюардесса — женщина необъятных размеров, которая в проходе помещалась с трудом.

Мы взлетели.

Я прижалась лбом к стеклу. Вибрация передавалась прямо в череп, зубы мелко стучали друг о друга.

Внизу проплывал город, мосты, дороги... А потом всё это кончилось. Резко, как будто обрезали текстуры.

И началась Тайга. Я видела пустыню. Она была желтой, бесконечной и мертвой. Она пугала своей пустотой.

Тайга была другой. Это было зеленое море. Бескрайнее, густое, темное. Миллиарды деревьев, сливающиеся в одну сплошную массу. Сверху казалось, что это мох на камне, но я знала — там, внизу, каждое «перышко» мха — это огромная ель или сосна высотой с пятиэтажный дом.

И посреди этого зеленого океана текла Река. Енисей. Он был не голубой, как на картах. Он был стальной. Темный, мощный, холодный. Он извивался, как гигантская змея, прорезая тайгу, и в его водах отражались тяжелые сибирские облака.

Красиво. Но жутковато. В пустыне ты хотя бы видишь опасность издалека. Здесь, в этой зеленой губке, может спрятаться что угодно. Армия орков, стая волков или избушка на курьих ножках. И ты не увидишь их, пока не наступишь.

— Смотри, Маша, — прокричала мама мне в ухо, стараясь перекрыть рев моторов. — Красота-то какая!

Я кивнула. Красота. Дикая, равнодушная красота, которой плевать на трех маленьких людей в дрожащей жестяной банке с крыльями. Мы летели в сердце этой зелени. В никуда.

И я чувствовала, как внутри меня тоже начинает дрожать какая-то струна. То ли от страха, то ли от предвкушения.

Енисейск встретил нас... своеобразно. Я ожидала чего угодно: снега в августе, ледяного ветра, медведей в ушанках на взлетной полосе. Но не этого. Термометр на здании аэровокзала (маленьком, синем, деревянном, похожем на сельский клуб) показывал плюс тридцать два.

— Ничего себе «север», — пробормотала я, отлепляя мокрую футболку от спины. — Тут жарче, чем в Хургаде.

Я покосилась на маму. Она стояла красная, взмыленная, сжимая в руке тот самый пакет, где лежали свитер с оленями и шерстяные лосины. В её глазах читался когнитивный диссонанс. Она явно чувствовала себя персонажем, который оделся в зимний сет брони перед входом на огненную локацию.

— Ничего, — сказала я философски. — Это Сибирь, мам. Тут погода как настроение у истерички. Сегодня плюс тридцать, завтра минус десять. Глядишь, твои лосины нас еще спасут.

Город оказался... странным. Словно кто-то нажал кнопку «Пауза» году так в 1985-м, да так и забыл отжать.

Мы ехали на такси по улицам, названия которых можно было угадывать с закрытыми глазами. Улица Ленина. Улица Кирова. Рабоче-Крестьянская. Если свернуть, наверняка будет Коммунистическая или Пролетарская. Фантазия у местных градостроителей работала строго в рамках партийной методички.

Дома были под стать названиям. Низкие, деревянные, почерневшие от времени и дождей. Они врастали в землю по самые окна, косясь на мир мутными стеклами. Зато наличники резные. Красиво, но тоскливо. Как на кладбище кораблей.

— Может, в гостиницу? — робко подала голос мама, когда мы протряслись по очередной колдобине. — Хоть душ принять, переодеться...

Бабушка Вера, сидевшая на переднем сиденье (как командир танка в люке), даже не обернулась.

— На том свете отдохнешь, Аня, — отрезала она. — У нас график. Паром ждать не будет. А автобус тем более.

Таксист, мужик лет пятидесяти с лицом, выдубленным ветром и суровыми сибирскими морозами, охотно кивнул.

— Это верно, — поддакнул он, ловко крутя руль. — Паром у нас по расписанию. А вы сами откуда будете? С Москвы, поди?

Машина у него была — отдельная песня. Старый, убитый вусмерть «Ниссан». Правый руль, велюровый салон, протертый до дыр, и иконки на торпеде вперемешку с монетками.

У меня дежавю случилось такое, что аж в глазах потемнело. Египет. Пустыня. Бедуины на своих пикапах. Тот же самый японский автохлам (с поправкой на местный колорит – там в основном пикапы), который доживает свой век в песках, ремонтируемый с помощью проволоки и такой-то матери. Те же иконки (только мусульманские четки), та же пыль в салоне, тот же запах бензина и старого железа.

Удивительно. Ты летишь пять часов на север, а попадаешь в то же самое место, только декорации сменили с желто-серого песка на зеленую тайгу. Видимо, у бедности и бездорожья везде одно лицо.

— Из Москвы, — буркнула мама.

— О, москвичи! — обрадовался водила. — А правда, говорят, у вас там плитку каждый год перекладывают? И деньги лопатой гребут? А вот скажите, почем у вас сейчас...

— Следи за дорогой, уважаемый, — вдруг сказала бабушка Вера спокойным голосом, но с такой интонацией, от которой хочется встать по струнке. — А то мы сейчас, а в кювет улетим. Нечего тут в чужой карман заглядывать.

Мужик поперхнулся, покосился налево. Встретился взглядом с бабушкой. И заткнулся. До самой переправы ехали молча, только подвеска гремела, пересчитывая ямы.

Возле реки стало чуть прохладнее. Самую малость. Енисей дышал сыростью и какой-то первобытной мощью. Вода была темная, тяжелая, несла на себе мусор, ветки, какие-то бревна.

Мы выгрузились. Таксист, получив свои деньги, рванул с места так, будто вез радиоактивные отходы и хотел побыстрее от них избавиться.

Паром полз с того берега медленно, лениво. Ржавая баржа, толкаемая закопченным катером.

— Ждать долго? — спросила я, садясь на чемодан.

— Час, не меньше, — определила бабушка, глядя на реку прищуренным глазом. — Пока разгрузятся, пока погрузятся...

Мы переправились. Правда с задержкой минут на тридцать. Ждали какую-то машину с мигалкой. Местные боссы, не иначе.

Ну, а потом начался настоящий ад. Автобус. Оказалось, что до нашей цели (точнее, до поселка Брянка, от которого еще плыть на лодке) ходит древний «ПАЗик». И ходит он два раза в сутки. Утром и вечером.

Мы опоздали на утренний на двадцать минут.

— Следующий в пять, — сообщила толстая тетка в кассе, которая выглядела так, будто она лично этот автобус толкает.

Три часа. Три часа на жаре, на раскаленном асфальте, в окружении слепней размером с воробья. Слепни были наглые, они не боялись ни маминого «Москитола», ни моих проклятий. Они жрали нас заживо.

Мама сидела на скамейке под навесом, обмахиваясь журналом, и выглядела так, словно сейчас заплачет. Лицо у неё пошло красными пятнами, прическа (та самая, которую она еще в Москве тщательно укладывала феном) превратилась в мокрое гнездо.

Бабушка Вера сидела рядом, с абсолютно невозмутимым видом (ну да, она ж вроде как родом из этих мест). Ей, конечно, тоже было жарко, я видела капли пота на лбу, но она терпела. Сидела и смотрела на дорогу.

А я ходила кругами. Пинала камешки. Дежавю. Только мальчика с козами не хватает. Вокруг была тайга. Она подступала прямо к асфальту. Плотная, темная стена. Оттуда тянуло запахом хвои и прелой листвы.

Я достала телефон. Связи не было. «Только экстренные вызовы».

— Добро пожаловать в оффлайн, Маша, — сказала я сама себе. — Здесь нет вай-фая. Здесь есть только гнус и ожидание.

Когда из-за поворота наконец показался пыльный, рычащий «ПАЗик», я была готова расцеловать его ржавый бампер.

Нам предстояло еще три часа тряски. Но это уже был хоть какой-то движ, а не тупое топтание на месте. Движение навстречу… ведьме. Хорошо это или плохо… вскрытие покажет.

Автобус «ПАЗ» — это не средство передвижения. Это пыточная камера на колесах, сконструированная инженером-садистом, который ненавидел людей. Он держался на честном слове, синей изоленте и матерных заклинаниях водителя.

Народу набилось прилично. Суровые мужики с рюкзаками, тетки с ведрами (зачем им ведра в автобусе?), какие-то молчаливые старики. Все сидели с каменными лицами, словно трястись три часа по грунтовке — это их ежедневная медитация. Стоя почти никто не ехал, и на том спасибо.

Мы заняли места в хвосте. Там трясло сильнее всего, зато можно было открыть форточку. Правда, толку от нее было ноль: в салон врывался не свежий воздух, а горячая пыль вперемешку с выхлопными газами.

Сначала всё шло относительно штатно. Мы просто ехали, подпрыгивая на каждой кочке так, что позвоночник сыпался в трусы.

А потом — глухой удар. Тук.

Водитель даже скорость не сбросил. Просто ругнулся сквозь зубы и поехал дальше.

Я посмотрела в заднее стекло. На серой ленте дороги осталось лежать что-то рыжее, пушистое. Лиса. Глупая, молодая лиса, которая решила перебежать дорогу не в том месте и не в то время.

— Господи, бедная... — прошептала мама, прижав ладонь ко рту.

Пассажиры даже голов не повернули. Для них это была не трагедия, а статистика. Минус одна единица лесной фауны. Бабушка Вера лишь почесала нос и буркнула:

— Сама виновата. Нечего под колеса лезть.

Я отвернулась. Мне вдруг стало тошно. Не от вида мертвой лисы, а от этого будничного равнодушия. Смерть здесь, в тайге, была такой же простой и обыденной, как и в пустыне. Просто щелчок пальцами — и тебя нет. Был моб, стал лут.

Через час началась вторая часть марлезонского балета.

Автобус чихнул, дернулся и встал. Из-под капота повалил густой белый пар.

— Приехали, — констатировал водила, глуша мотор. — Кипим.

В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением антифриза. Жара мгновенно усилилась. Солнце палило нещадно, превращая железную коробку автобуса в духовку. Плюс тридцать, полная загрузка, запах пота, каких-то беляшей или чебуреков и перегара от соседа слева.

Водитель полез под капот, гремя ключами. Прошло десять минут. Двадцать. Час.

Мы сидели, обливаясь потом. Мама обмахивала себя тем самым журналом, который уже превратился в тряпку. Бабушка сидела неподвижно, как истукан, только губы шевелились — может, молилась, а может, материла отечественный автопром.

И тут, в этой, уже успевшей порядком надоесть, тишине, раздался звук. Он пришел издалека, из чащи леса, которая подступала к самой дороге.

У-у-у-у-у...

Протяжный, тоскливый вой. Не собачий. Собаки так не воют. В этом звуке была голодная тоска и холодная, расчетливая злоба. Меня передернуло. Резко, как от удара током.

Вместо зеленых елок я вдруг увидела желтые барханы. Вместо запаха хвои в нос ударил запах гнили и сухой земли.

Гиена.

Она где-то здесь. Она пришла за мной. Она не умерла тогда, в январе. Такие твари не умирают, они просто меняют скин и переходят на новый уровень.

Руки затряслись. Зубы выбивали дробь. Я вцепилась в спинку переднего сиденья так, что чуть не поломала ноготь. Дыхание перехватило.

— Маша? — мамин голос донесся откуда-то издалека, как через стенку.

Она увидела. Она поняла. Мама, с тех самых событий, всегда чувствовала, когда меня накрывает «эхо войны». Она даже не стала ничего спрашивать. Просто придвинулась вплотную, обняла меня за плечи и прижала к себе. Сильно, надежно. Её рука начала гладить меня по голове — ритмично, успокаивающе.

— Тише, тише, — шептала она мне в макушку. — Это просто волк. Он далеко. Мы в автобусе. Мы в «танке». Я с тобой.

Её запах — духи, смешанные с потом и дорожной пылью — перебил фантомный запах пустыни. Я уткнулась носом ей в плечо, глотая слезы, которые внезапно подступили к горлу.

Отпустило меня минут через десять. Как раз к тому моменту, когда водитель, грязный по уши, захлопнул капот и торжествующе рыкнул:

— Заводись, паскуда!

И «паскуда» завелась. До райцентра мы добрались уже в темноте. Ни о каком дяде Мише речи быть не могло. Ночью на реке делать нечего, если ты не контрабандист и не самоубийца. Городок (хотя это громко сказано — скорее, разросшаяся деревня) спал. Фонари горели через один, собаки брехали из-за высоких заборов.