Уйти. Нельзя остаться

Наталья Булыгина

Всё или ничего

Без названия

1.

На плите стояла турка, кофе зашипел, опасно поднялась шапка пены и по комнате постепенно растёкся кофейный аромат. Нежная, невесомая занавеска пропускала уличный свет, а взамен, словно впитывала кофейные пары. Пар медленно растворялся в зановесочных узорах . Женщина сидела за столом, смотрела на турку, на её щербатый узор, на цветочно-липесточную гравировку, вдыхала аромат кофе и не ощущала прелести утра, радости выходного дня, не чувствовала привычного покоя и счастья. Она была не одна, рядом, в комнате спал её муж. Вчера ни поссорились, они стали часто ссориться. Ссоры из маленьких перепалок перерастали в злобные, пошлые окрики, в неприятные сценки, после которых оставалось чувство обиды, стыда, неловкости, непонимания. Они не знали, что делать дальше, как помириться, общаться, как сгладить и забыть всё сказанное в горячке. Каждая такая ссора заканчивалась примирением, но потом ничего не менялось, лучше не становились. Новая ссора была такая же, или ещё хуже . Границы дозволенного размылись, то что когда-то было недопустимым, стало нормой.

Когда у Станиславского спросили, что для него значит любить, он ответил, что любить, это хотеть касаться. Всю жизнь она была солидарна с Станиславским. Для неё любовь –это тактильность ,это острое желание прикоснуться, обнять, ущипнуть, укусить. Что угодно, лишь бы коснуться.. Нелюбимого человека не хочется обнять и коснуться. С ним можно говорить, его можно уважать, ценить, жить с ним можно тридцать лет, но когда нет спонтанного , резкого желания коснуться – любви нет. Сегодня они спали не вместе, утром она прошла мимо него спящего ,не посмотрела на его лицо, не задержала взгляд . Сегодня не хочется касаться, трогать , целовать . Не хочется смотреть на его ровный идеальный нос, на трогательно поджатые губы .

Почему то болело в груди . Душевная боль перешла в физическую , слилась в общее состояние пустоты и безысходности . Вот он, рядом с ней. А она одна, одна .

Когда- то он заполнил пустоту внутри нее, теперь образовалась новая пустота. Если ту, первую пустоту можно было заполнить чем угодно: дружбой, общением, музыкой, книгами, близостью душевной и физической, то эту, новую, пустоту после него, нельзя заполнить ничем. Жизнь шла фоном, сосуд был пуст. Вдруг она перестала чувствовать его любовь, свою нужность ему .

Стало противно от собственного бессилия, от зависимой, унизительной любви, от понимания , что без него нет смысла , нет жизни .

«Не в мужиках счастье» , сказал даже не Станиславский и не кто-то из великих. Так всю жизнь говорила её мама, тайно и иногда явно мечтая о любви всю жизнь. Назло, в противовес маминым словам, для нее счастье было в нём . Без него все хорошее , веселое , светлое было безрадостным . С ним же все плохое смягчалось , становилось второстепенным и временным . Он заменил ей всю любовь мира. Родительскую – её ей не хватало всю жизнь, сыновью – она была дозированной и эпизодической . Его же любовь накрыла , укутала, заполни ла все пустоты в недолюбленном сердце.

Теперь он спал в соседней комнате, а она ничего не чувствовала . Она все разрушила , расплескала его любовь, не смогла сохранить их взаимный трепет, нежность , доброту во взглядах, в действиях . Ее разрушительная любовь, нервическая зависимость, глупая ревность к его прошлому , к его бывшим женщинам , к его жизни без нее , все это постепенно разрушило их любовь. А он не смог ее понять, не подождал , не принял ее такую и отступил. Теперь и он не хочет её касаться. … Он перестал смотреть на неё с обожанием, стал нервным, вспыльчивым или молчаливым и закрытым. Она сделала его таким. Раньше она думала, что ревность – это обязательная часть любви, это некий допинг или наркотик, поддерживающий живые отношения. Но её ревность была извращенная, унижающая их обоих. И она подтачивала, разъедала её как ржавчина металл. А с ней менялся и он. Потому что люди отражают друг друга. Нестабильная, больная, нервная женщина вызывает только то, что излучает она сама.